Пчелы

«До меня дошли слухи…» Всегда костюм с рынка. Всегда с пуговицами, обтянутыми материалом тон в тон. Трикотажный пиджак, юбка, все без талии, прямоугольное — одежда, единственная функция которой состарить женщину лет на двадцать, обезличить, вытравить из нее пчелиность. Одежда, которая справляется с этой функцией на отлично.

В тридцать они, его ровесницы, выглядели на пятьдесят. Марго никогда бы себе такого не позволила.

«Есть одна девочка…» Они удивительным образом пропускали состояние «женщина», из девушек перескакивали сразу в теток, а потом в старух. Девочка, девушка, тетка, старуха — уникальная цепочка русской ветви женской эволюции. Эквивалента теткости не существовало ни в одном известном ему языке. Теткой можно было стать только здесь, на постсоветском пространстве. Ловушка, в которую они все попадались: обрюзгнуть, носить бесформенное, убаюкивать себя мантрой «внешность неважна», ненавидеть молодое, красивое, медовое, настоящее.

«Я заметила…» Желтый осиный пушок над губой. Эти женщины — а это всегда были женщины — будто специально делали все, чтобы потерять привлекательность, стать тем самым средним родом из «женщина, вас здесь не стояло». Лингвистически гендерно нейтрализоваться. Они красились синими тенями, запасы палеток которых остались у них с восьмидесятых, не закончились и к концу девяностых. Они не брили ноги. Тогда, в первый раз, он не сориентировался, опустил взгляд — обезьяньи, покрытые шерстью, в одиноко торчащих по всей голени черных волосках. Вот в кого выросла Мартышка. Блестящие колготки пытались спрятать вылезающую на поверхность зону. Они выглядели как сломанные и неправильно собранные обратно куклы Барби: вверху белокожие, внизу цвета визон.

«Знаете, если это правда, это неправильно…» Они пахли теткостью. У теток был особый кислый майонезный запах. Они хотели пахнуть медом, покупали себе дорогие духи — они хорошо работали, он хорошо платил. Но на них Poison от Dior превращался в яд, пах не медом, а ладаном. Ладаном и кислым майонезом. Он морщился. Он не терпел уродство. И вонь пятидневки.

«Я вас прошу…» И скуку не терпел. А это всегда было скучно, всегда одна и та же история. Ночь, фабрика, слухи, девочка. Ни одного достоверного свидетельства. Ни одной улики. Бессмысленно и тускло. Ночь. Девочка. Фабрика. Слухи. Он был в себе уверен. В своих пчелках он был уверен еще тверже. Ни одна из них никому бы ничего не рассказала. Пчелы верны улью. «Рой, гуди, в поля лети!» У пчел есть цель. «С поля домой возвращайся — медок неси!» У пчел есть принципы. Пчелы приносят пользу. Они не напрасны. Он всегда защищал их от шершней. Жалких. Ничего не производящих. Пустых.

Они сглатывали, мяли в руках свои шпаргалки… Шершней хотелось прихлопнуть и расплющить, выдавить, как зубную пасту, медленно и мучительно сворачивая алюминиевый тюбик от края. А потом размазать. Он сдерживался. Он воспитывал в себе сострадание к их жалкости. Он напоминал себе, что они хорошие педагоги, что в полиморфности они просто выбрали не то состояние. Ошиблись. Заклинило. Бывает.

Вы понимаете, что делаете? Он их внимательно слушал, оскорбленно и отрешенно. Одно и то же. Он все отрицал, стыдил. Никаких резких движений. Не дать им мобилизоваться целым гнездом, напасть, разрушить. Одну, особо назойливую, пришлось даже уволить. Нет, не уволить. Вежливо попросить уйти: «Мне больно это слышать, Тамара Михайловна. Особенно от вас. Как вы могли, Тамара Михайловна». Она стояла и, как потерявший маму гусенок, молчала. А он говорил и говорил, спокойно, медленно, уверенно. Он предложил ей двойную зарплату. Он не был мелочен. Она пару дней пожужжала. Полетала вокруг улья. Даже к пчелкам его подлетала. Он наблюдал, не вмешивался. А потом забрала двойную зарплату и ушла. Оставила его без администратора. Как оказалось, к лучшему, у них появилась незаменимая Светлана Сергеевна.

«Я не знаю, как начать…» Эти фантомные боли. Советская кома. Нет такой кушетки, доктор Фрейд, которая выдержала бы эту страну. Не придумали еще. Да даже если бы и была, времени все равно не хватит. Сколько займет этот психоанализ? Лет двести? И еще сто, чтобы из терапевтического процесса выйти. Нет, у него не было времени ждать, пока все эти советские тетки придут в себя, разберутся со своей сексуальностью. Все мужики их возраста спились давно. Как и многое в этой стране, секс — чисто теоретическое знание. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе? Науке это неизвестно. Тетки даже произнести вслух слово «секс», записанное, вероятно, на листочках, которые они мяли в руках, не могли. Слово «секс» застревало гармошкой бумаги, замазанной чернилами плохого качества, зажевывалось в глотке, как в принтере. «Секс» першил у них в горле, не выплевывался.

Они ничего так и не поняли.

Он понял.

Секс всего лишь игра. Танец. Вожделенное мгновение наполненности и сытости. Безвременье, стягивающее в себя прошлое, настоящее, будущее. Солнцестояние. Прямо над тропиком Рака. За секунду до пустоты.

У него, слава богу, все с либидо было хорошо. Работало как часы. Как и должно работать либидо здорового мужчины. Высвобожденная энергия шла на созидание, на построение того самого прекрасного далёко, которое так и осталось навсегда песней трио «Меридиан». Они с Марго в прекрасное далёко не верили, строили прекрасное сейчас. «Я же не с мальчиками сплю, Тамара Михайловна. Что вы устраиваете?» — думал он, молча смотря на шершней, скучая.

Шершни были ошибкой природы, напоминанием о значимости улья. «Господа присяжные…» Шершни хотели убивать. Жало. Мощные челюсти. Яд. «…Милостивые государи и столь же милостивые государыни!»

[97]

[В. Набоков «Лолита».]

Шершни убивали пчел не для того, чтобы их съесть. Не для того, чтобы их спасти. Пчела без улья жить не может. Пчела без улья умирает. «О, крылатые господа присяжные!» Шершни расчленяли свою жертву, чтобы в виде суспензии отнести в гнездо, скормить личинкам, вскинуть вверх на собрании парткома добычу: «Посмотрите, посмотрите! Я остановила! Я поймала! Я…» Секс — игра, господа присяжные заседатели! Эне, бене, лики, паки, цуль, буль-буль, калики-цваки, эус-беус, клик-меде-ус, бокс… И я, выходит, в этой игре вода. Что ж…

Он любил всех своих пчелок. Он внюхивался в их волосы, считалкой повторял запах шампуней. У А «Яичный». У Н «Ромашковый». У Э розовый Gliss Kur.

Он почти всегда контролировал процесс от начала и до конца. Он не любил терять контроль.