Страница 155 из 157
В тот вечер Берия согласился скорее потому, что доводы Нино выглядели разумнее желания немедленно докопаться до ответа. Теперь же перед ним лежало слишком много бумаги, чтобы считать это всего лишь интуицией умной женщины.
Ответ по существу уже был получен и лежал перед ним.
Кем бы ни являлся Штурмин и откуда бы ни взялись его знания, агентом противника он быть практически не мог.
Оставался, конечно, совершенно фантастический вариант какой‑то настолько сложной игры, что её цель пока не просматривалась вообще, но предположение что существует разведка, строящая операцию на десятки шагов вперёд и ради будущего неизвестного результата уже сейчас отдающая противнику технологии, способные повлиять на ход войны, генералов и работающую агентуру, относилось уже не к логике, а к психиатрии.
Меркулов вошёл через несколько минут, поздоровался и, заметив перед Берией знакомую папку, без приглашения пересел с обычного стула в кресло у края стола.
– Да никак опять Штурмин? – спросил Всеволод Николаевич с улыбкой.
– Он самый, – ответил Берия и придвинул ему несколько листов. – Почитайте.
Меркулов не торопился, хотя часть материалов наверняка уже видел. Сначала прошёл по перечню разработок, затем задержался на заключении по объёмному взрыву, просмотрел противобункерную бомбу, быстро пролистал связь и только после этого поднял глаза.
– Неплохая подборка для одного старшего лейтенанта, – заметил он. Тянет уже на Сталинскую премию и должность генерального конструктора.
– И это ещё не всё, – ответил Лаврентий Павлович. – Здесь нет и половины всех предложений. Направленных мин, некоторых работ по снаряжению, музыки, кино и того, что специалисты пока не оформили отдельными темами.
– Музыку с кино в вооружение включать не будем, – сказал Меркулов. И так всё это напоминает фантастический роман или мистерии товарища Булгакова.
– Не будем, – согласился Берия. – Хотя после Штурмина я уже не уверен, что он однажды не предложит убивать немцев каким‑нибудь звуковым оружием.
Меркулов улыбнулся и снова посмотрел в бумаги.
– Вы всё‑таки решили, что он не агент?
Берия не ответил сразу, потому что вопрос, ещё недавно казавшийся главным, теперь действительно выглядел странно мелким по сравнению со всем остальным.
– Я решил, что мы слишком долго задавали неправильный вопрос, а в неправильном вопросе уже зашит неправильный ответ. – произнёс он наконец. – Мы пытались понять, чей он человек. Немецкий, английский, американский, наш неизвестный. А надо было сначала посмотреть, что происходит вокруг него.
– И что происходит?
– Мы получаем пользу, – ответил Берия. – Не обещания пользы и не красивые рассказы. Настоящую, вполне измеримую пользу, а где‑то даже сверхпользу. Гот сидит у нас. Ведель сидит у нас и дал бесценную информацию. Немецкие ложные отряды и их система связи вскрыты. Скорцени теперь тоже сидит у нас. Разведгруппы получили не снаряжение и связь, а новую тактику которыми уже пользуется в бою. Оружейники, связисты, Карбышев, все работают. Теперь вон, авиационные специалисты и химики впряглись. И каждый раз выясняется, что очередная странность Штурмина имеет любопытное свойство, превращаться в вещь, которой через несколько месяцев начинает пользоваться армия, разрешая многолетние завалы.
Меркулов медленно кивнул.
– Если всё по объёмному заряду подтвердится, вещь действительно получится серьёзная.
– Вот именно, – сказал Берия. – А теперь представьте, что это немецкий агент. Берлин отдаёт нам новый принцип боеприпаса, позволяющий эффективнее выжигать немецкую пехоту из траншей и укрытий, затем подбрасывает идею бомбы, способной пробивать их бетонные убежища и заодно помогает сделать разведчиков менее заметными, лучше вооружёнными и нормально связанными между собой. После чего этот агент лично участвует в захвате немецких генералов и офицеров разведки.
– Звучит глупо, – заметил Меркулов.
– А для немцев – весьма печально, – добавил Берия.
Он встал, прошёл к окну и, немного отодвинув штору, посмотрел на почти тёмный двор, по которому к подъезду одна за другой подходили машины. До рассвета оставалось немного времени, и здание уже жило утренним темпом, потому что через несколько часов каждому из вызванных к Сталину придётся объяснять, как немцы дошли до Волынского.
– Нино назвала его Робинзоном, – произнёс Лаврентий Павлович, не оборачиваясь. – Помните?
– Вы рассказывали.
– Тогда я решил, что сравнение красивое, но несколько женское. Теперь думаю, она попала точнее всех наших аналитиков. Он не демонстрирует знания ради демонстрации. Он каждый раз делает то, что ему понадобилось. Нужна связь – начинает возиться со связью. Нужен автомат – лезет к оружейникам. Нужна разгрузка – рисует разгрузку. Столкнулся с бункерами – приносит Карбышеву новую бомбу. Видит раненого с распоротым животом – берёт инструменты и оперирует. Причём заметьте, Всеволод Николаевич, почти каждый раз он останавливается именно там, где кончается его знание. Он не пытается изображать конструктора авиационных бомб, если не умеет считать их устойчивость, и не лезет проектировать радиолампы, если этим должен заниматься институт. Он знает, что должно существовать, знает общий принцип и иногда знает результат, а дальше заставляет наших специалистов пройти дорогу, которую сам пройти не может.
– Откуда знает?
Берия отпустил штору.
– А вот это по‑прежнему интересно.
Он вернулся к столу и сел.
– Только теперь ответ не стоит тех денег, которые мы можем за него заплатить.
Меркулов чуть нахмурился.
– В каком смысле?
– В самом прямом. Допустим, мы его закроем и начнём выяснять всё по‑настоящему. С пристрастием, специалистами, препаратами, перекрёстными допросами. Что получим?
– Возможно, ответ.
– Возможно, – согласился Берия. – Но скорее всего, человека, который больше ничего нам не даст. С высочайшей вероятностью, вообще мёртвого человека. Нино тогда хорошо сказала про часы, которые можно открыть молотком и зубилом. Открыть‑то откроешь, только после этого они почему‑то перестают ходить. А про людей, умеющих умирать по собственному желанию, мы знаем. И это как раз тот уровень подготовки который он демонстрирует.
Меркулов молчал.