Страница 154 из 157
И именно это, пожалуй, стало самым разрушающим для любой шпионской версии. Агенту нужно было выполнять задачу, а Штурмин просто жил.
Берия перевернул несколько страниц и перешёл к боевой части дела.
Здесь всё выглядело ещё хуже для любителей сложных разведывательных построений.
Ещё штрафником Алексей быстро превратился из человека с непонятными навыками в бойца, которого начали слушать люди вокруг. Затем уничтоженная ягдкоманда, инициативный выход за линию фронта, немецкие документы, уничтоженный генерал, первые операции, после которых его фамилия появилась в донесениях уже не как фамилия необычного штрафника, а как фамилия человека, способного предложить решение там, где обычный порядок действий приносил куда большие потери.
Берия неторопливо перелистывал рапорты, вспоминая не столько подробности, сколько общий результат.
Гот. Живой генерал‑полковник, командующий Четвёртой танковой армией, которого вытащили из собственной машины вместе с офицерами и документами, сидел в спецблоке одного из зданий НКВД, рассказывая всё что знал о германской армии и о Рейхе вообще.
Можно было сколько угодно говорить о хорошем агентурном обеспечении, подготовленном самолёте, Тихонове, Сулакшине, Восканяне, Гарсиа, Копытине и остальных, и Берия вовсе не собирался превращать работу целой группы в подвиги одного человека. Сам Сталин правильно заметил, что Тихонов достаточно умён, чтобы не позволять одному бойцу «съесть» операцию. Только вот фамилия Штурмина почему‑то снова оказывалась там, где требовалось придумать, как остановить колонну, как взять Гота и как потом унести ноги, сбив с «хвоста» преследователей.
После Гота были другие операции, немецкая агентура, ложная партизанская группа, документы, позволившие вскрыть то, что до этого существовало лишь в виде отдельных подозрений, а затем немцы начали уже открыто охотиться за самой группой, назначая награды, перебрасывая людей и пытаясь понять, каким образом русские раз за разом оказываются на шаг впереди.
И вот теперь Волынское.
Берия вытянул из‑под остальных бумаг свежий рапорт Тихонова.
Немцы пришли убивать Сталина.
Не рядового генерала, не командующего фронтом, даже не члена Государственного Комитета Обороны. Они собрали людей, подготовили форму, транспорт, документы, провели группу через тыл и поставили во главе ударной части Скорцени, человека, которого явно не собирались расходовать на операцию второго уровня.
А закончилось всё тем, что немецкий отряд уничтожили, Скорцени взяли живым, а Штурмин, успев повоевать вместе со всеми, после боя оказался за столом возле распоротого живота раненого капитана и сделал операцию, на которую имевшийся на месте военврач не решилась идти сама, потому что у старшего лейтенанта Штурмина было больше практического опыта именно в полостной хирургии.
На даче Сталина, в нескольких десятках шагов от человека, которого только что пытались убить.
Берия ещё раз прочитал запись разговора.
Горелова не пыталась прикрыть товарища или приписать ему лишнее. На прямой вопрос она спокойно ответила, что Штурмин явно получил законченное образование в медицинском институте, много занимался хирургией и в данном случае был более подготовлен, по сравнению с ней – по образованию спортивным врачом. Капитан остался жив, внутреннее кровотечение остановили, повреждения устранили настолько, насколько вообще позволяли условия, после чего раненого удалось эвакуировать.
То есть теперь медицина перестала быть ещё одной странной строчкой в справке, а получила практическое подтверждение. И Сталин видел результат собственными глазами.
Лаврентий Павлович медленно откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на раскрытое дело.
Немецкий язык, на котором Штурмин разговаривал с пленными так, что они порой забывали, где находятся, оружие, радиодело, сапёрная подготовка, тактика, медицина, музыка, где он ухитрился заинтересовать самого Цфасмана, знатока джаза и кстати известного сноба, Александрова тоже великолепно разбиравшегося в музыке, и людей, всю жизнь занимавшихся сценой. Кинематограф, о котором рассуждал так, словно видел фильмы, ещё не снятые ни Александровым, ни американцами.
Можно было, конечно, придумать объяснение каждому пункту отдельно. Талантливый самоучка, исключительная память, случайный учитель, неизвестный инструктор. засекреченная подготовка, хорошая наблюдательность…
Но Берия слишком давно занимался людьми, чтобы не понимать разницу между объяснением и пониманием.
Такого человека не могли подготовить ни немцы, ни англичане, ни американцы. Просто нет таких школ подготовки ни у кого.
Даже если выбросить из расчёта всё остальное и оставить только технику, цена подобной операции становилась бессмысленной. Разведка могла пожертвовать агентом, могла отдать какую‑то второстепенную разработку, чтобы создать доверие. Иногда ради большой цели можно было пожертвовать и серьёзным секретом.
Но никто не станет последовательно усиливать чужую армию средствами связи, новым снаряжением, малошумным оружием, средствами радиоэлектронной борьбы, специальными авиационными боеприпасами и принципом нового поражающего действия, а заодно сдавать генералов, офицеров разведки, агентурные сети и собственных диверсантов, только чтобы однажды неизвестный старший лейтенант оказался рядом с нужной картой или услышал разговор, который можно было получить десятком в тысячу раз более дешёвых способов.
Шпион должен что‑нибудь приносить хозяину, а Штурмин только отнимал у немцев и приносил сюда.
Причём с каждым месяцем приносил всё больше.
В дверь негромко постучали, и вошедший помощник положил на край стола ещё одну папку.
– Последние материалы инженерного управления по вашим запросам, товарищ генеральный комиссар, – сообщил он. – И предварительная сводка по документам диверсантов с Волынского.
– Оставьте, – распорядился Берия, а когда помощник уже собирался уходить, добавил: – Меркулов у себя?
– Так точно.
– Попросите зайти.
Помощник вышел, а Лаврентий Павлович снова посмотрел на папку Штурмина и неожиданно улыбнулся, вспомнив вечер в «Арагви» и Нино, которая с совершенно серьёзным видом объясняла ему, что человек напоминает ей Робинзона.
Тогда он спросил, насколько такой человек опасен.
Для немцев, ответила жена, очень. Для нас – пока вы не мешаете ему жить – нет.