Латтанский трон

Среди них выделялся один – высокий мужчина с леопардовой накидкой, аккуратно перекинутой через плечо, точно так же, как у Ситамон. В моем представлении так выглядел Верховный жрец. Он был старше и выше остальных, лицо имело четкие углы, а в его темных глазах не было ни страха, ни сомнений. Только знание. Только вера. Он шептал какие-то слова, я не могла расслышать их, но знала – это были молитвы, те самые, что повторялись веками, что текли, как река времени, не изменяя своего пути.

За ними шествовали хесит и шамант – почитательницы из Института. Они несли в руках музыкальные инструменты, и каждый их шаг был наполнен звуками: звонкий ритм систра, нежные аккорды арф, легкие удары пальцев по полотнам, натянутым на деревянные ободы. Их одежды все так же не скрывали подробностей тел, тонкие ткани струились вокруг них, освещенные солнцем, как сами воды Хапи.

Среди них я нашла Ярет и Сифен. Они чинно ступали за остальными, распевая восхваления, и их голоса поднимались над толпой, сливаясь с музыкой:

– Ты освещаешь земли своим сиянием, Ливень падает, и река наполняется, Поля плодородны, зерно прорастает, И сердце народа радуется!

А затем над волнами людей показались знамена. Они поднимались высоко, развеваясь на ветру, и я увидела лики богов, вытканные на тканях. Божественная триада Уасета: Амон, Мут и Хонсу – возвышалась над всеми, будто наслаждаясь праздником.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ладья. Она словно выросла из людского моря, поднялась над толпой, сверкая золотом, сиянием лазурита и бирюзы. Это было не просто судно – это был храм, несомый на плечах верующих.

На ее носу возвышалась голова сокола, на корме – голова барана. По бокам ладьи вытянулись крылья богинь, оберегающих священный груз. Между их перьями мерцали драгоценные камни, ловя солнечный свет, и казалось, будто сама ладья живая, будто она плывет не по воздуху, а по глади великой реки.

В центре возвышался наос. В его сердце, я знала, был он. Амон.

Сокрытый.

Я не видела его лика, но я чувствовала его присутствие.

Как бы я ни противилась восхищению культурой врага, я наблюдала за происходящим, задержав дыхание.

– Усерхат… – прошептала Хенса.

И в этот миг вся площадь, вся толпа – сотни, тысячи людей опустились на колени. Я осталась стоять лишь на мгновение, а затем, не зная почему, тоже опустилась, преклонив голову.

Музыка продолжала звучать, звон систр сливался с голосами певцов, дым благовоний поднимался к небесам. И все это было не для людей. Для Амона, ради Амона, во имя Амона.

– Да будешь ты благосклонен к своему народу, Да возвеличишь ты царя, Да даруешь ты жизнь, власть, здоровье Вовеки вечные, о, Амон-Ра!

Я подняла голову лишь на мгновение – и сердце тут же ударилось о ребра. По спине пробежал ледяной холодок, но я спокойно выпрямила спину, а затем медленно поднялась с колен, крепко сжимая кулаки. Это всегда помогало мне подавлять вспышки ярости. Отец ругал меня за проявление любых эмоций, но я так и не научилась сдерживать свой пыл.

И все же, даже сейчас, когда я готова была использовать все ругательства, известные мне из комедий Плавта, я все равно вспоминала некоторые его советы.

Следует принимать важные решения, руководствуясь разумом, а не под воздействием страстей.

За ладьей, скользя по белым волнам из людей в роскошном, расшитом камнями платье, плыла царская жена. Тия. Высокая корона блистала на ее голове, она медленно повернулась в мою сторону. Стройная осанка придавала ее облику непоколебимую уверенность, а безупречно грациозные руки покоились у живота, держа венок из синих лилий. Их сердцевины, желтые, словно крошечные солнца, вспыхивали в лучах света. Тия сузила глаза, ее губы дрогнули тенью улыбки, но хвалебных гимнов, которые она пропевала, не прервала.

Лишь сейчас я заметила, что стою одна среди склонившейся толпы. Но похоже никто, кроме царской жены, не замечал этого. Я подняла подбородок выше.

Не отводи от врага взгляда своего.

Голос отца, дающий мне ежедневные наставления, снова зазвучал в памяти. Он часто следил за моими тренировками в сферистериуме, а после комментировал их.

Сердце кольнуло, и я еле заметно моргнула. Но этого царской жене хватило, чтобы отвести взгляд.

За царицей появились танцовщицы из ифаат. Они шли легко, почти не касаясь земли, их тонкие тела скользили в воздухе, как соколы в потоках ветра. Легкие прозрачные одежды струились вокруг них, мелькали запястья, украшенные золотыми браслетами, но я почти не смотрела на них. Магия момента растаяла вместе с появлением царицы.

Люди вокруг поднялись и, сложив руки на груди, замкнули процессию живым кольцом. Я осталась стоять, удерживая себя на месте, пока последние звуки арф и флейт не затихли в воздухе, оставляя после себя лишь мерцающую тишину. Хенса тоже не шелохнулась, ее ладони были сложены у груди, но я чувствовала напряжение, скрытое в ее застывшей позе.

Царица медленно, почти незаметно, кивнула мужчине в леопардовой накидке и сделала шаг вперед. В этот миг все вокруг замерло: дыхание толпы, ветер, даже солнце, казалось, затаило свой жар. Теперь она была всеобщим центром внимания.

– О, народ Масерии! Внемлите словам, что произношу я, царица ваша, хранительница дома царского, того, что идет путями великих предков! – Ее голос, властный и раскатистый, заполнил пространство. – Сегодня радость наполняет сердце мое, не только благодаря Хеб-Нефер-эн-Инет. Вести, принесенные быстрыми ногами гонца, подобны сиянию восходящего солнца над водами Хапи! Великий владыка, супруг мой и царь наш, да будет он жив, процветающ и здоров, ведет свое войско домой! И не просто с победой – с триумфом, что запомнят на миллионы лет!

Толпа загудела, словно потревоженный улей. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, обнимая стоявших рядом, женщины плакали, не скрывая радости. Я оглянулась, и взгляд мой сразу наткнулся на знакомые лица кормильцев – отца с двумя сыновьями. Отец, кажется, его звали Эйе, радостно обнимал братьев за плечи. Глаза Джеди – глубокие, синие, как вода, в которой он помешал мне утопиться, – были устремлены прямо на меня. Он сглотнул, заметив, что я тоже смотрю на него. На мгновение в его взгляде мне почудился легкий оттенок сочувствия. Но тут же мое внимание перехватил его брат. Взгляд Хафры был таким же, как у тех, кто периодически замечал меня в толпе и знал, кем я являюсь, – колючим, холодным, с налетом ехидной ненависти.