Латтанский трон

Многие из хенеретет надели длинные белые хитоны, перехваченные поясом, покрытым сакральными символами. У небритых девушек волосы были тщательно расчесаны или заплетены в тоненькие косы, а запястья украшены золотыми браслетами, на которых играли ослепляющие солнечные блики.

Первая на лодку ступила Супруга бога. Поверх ее льняного одеяния на плече лежала леопардовая шкура, на талии был затянут лазуритовый пояс, испещренный иероглифами. Венок из синих лилий покоился на бритой голове, а signacula на солнце казались не черными, а сине-зелеными. Ее взгляд был спокоен, как всегда, но сегодня в уголках губ таилась тень улыбки – легкая, едва заметная, но все же теплее, чем на Распределении.

Мы с Хенсой оказались в одной ладье. Тростниковый борт был влажным от брызг, а вода у наших ног медленно покачивалась, дробя солнечный свет на мелкие, дрожащие искры.

Лодочник, загорелый мужчина в льняной набедренной повязке, молча ждал, пока мы и еще одна из хенеретет займем свои места. Он ни разу не взглянул на своих спутниц, опустив глаза на водную гладь. Его кожа лоснилась от масла, по торсу и рукам бегали солнечные блики. Когда все устроились, мужчина уверенным движением оттолкнулся от берега, и ладья мягко пошла вперед, оставляя за собой расходящиеся круги.

Веснушки Хенсы сегодня казались ярче, а волосы пушились сильнее обычного, будто напитались солнечным светом. Она была бледнее своих соотечественников, но здесь ее принимали как свою, и она держалась так, будто всегда принадлежала этому месту. Только сегодня простота облика отличала ее от других девушек: повседневное платье мягко струилось по телу, а на плечах лежала льняная накидка, окаймленная золотой лентой.

– Возьми свою тоже, – настойчиво посоветовала она, когда я вернулась в комнату после тщетных попыток смыть с себя запах ила.

Но я тогда лишь кивнула и вскоре забыла. Пока Хенса суетливо собиралась на Праздник Прекрасной Долины, я лежала на своей постели, позволяя тревожным мыслям заполнить голову. Целый день я выстраивала в уме планы побега и мести, и среди них не нашлось места заботе о внешнем виде.

Однако веки густой черной краской я все же подвела. Хенса уверяла, что так я смогу узреть больше. Позже я заметила, что так сделали все: глаза музыкантш и танцовщиц были подчеркнуты темными линиями, а щеки были тронуты румянами, словно лепестками мака.

– Почему ты не в нарядных одеждах? – Я сидела слева от девушки и разглядывала ее простое платье.

– Нам с тобой не положено, – ответила она. – Мы еще не жрицы. Сначала нужно сдать экзамен, когда будем готовы.

Она чуть сощурила глаза, глядя на приближающийся берег. Губы ее влажно блестели от масла, нанесенного перед выходом, а кожа источала тонкий аромат ладана.

На том берегу уже собралась толпа. Простые люди теснились у самой воды, затаив дыхание в ожидании.

– Что ждет нас на том берегу? – спросила я, наклонившись к соседке.

Она обратила на меня взгляд своих серых глаз, и в ее взгляде вспыхнуло возбуждение – будто только и ждала, когда сможет поделиться этой историей.

– Каждый год, когда солнечный диск Ра поднимается все выше, а воды Хапи наполняются жизнью, наш великий Амон, владыка небес и земли, покидает свой храм в Карнаке… – начала она, понижая голос, словно раскрывала мне тайну, доступа к которой у простых смертных не было. – Он отправляется в путешествие на Запад, туда, где покоятся наши предки, туда, где закат солнца встречается с миром мертвых.

Я с трудом удержалась от нетерпеливого вздоха. Запад. Мир мертвых. Как будто души умерших действительно гуляют там, среди песков, ожидая, когда жрецы очередного бога устроят им представление. Услышал бы это мой грамматик Онесикрат, умер бы со смеху.

– Его золотая ладья пересекает священные воды, и весь народ Уасета склоняется в молитве, – продолжала Хенса, не замечая моего скептического настроя. – Мы осыпаем путь цветами, воскуряем благовония, играем на систрах, танцуем и поем, дабы боги услышали нас! Жрецы ведут Амона к древним гробницам и храмам, где он дарует усопшим новую жизнь в загробном мире.

Ладья чуть качнулась, и мне на ступни плеснуло холодной водой. Я поморщилась. Хенса ненадолго замолчала, будто проверяя, понимаю ли я всю торжественность момента. Мне нечего было сказать, но ее воодушевление требовало отклика.

– День поминания мертвых, значит? – уточнила я.

– Но не думай, что это день скорби! О нет! – В ее шепоте слышались высокие нотки убежденности. – Это время великого единения живых и мертвых! Мы приносим к усыпальницам дары и устраиваем пиры прямо у гробниц, ибо в этот день души предков приходят к нам. Мы пьем вино, танцуем, поем гимны богам и радуемся, ибо Амон благословляет нас!

Души предков. Я невольно огляделась. Вода в реке колыхалась, отражая солнечный свет, над крышами домов вились ленивые потоки ладана, воздух дрожал от зноя. И ни единой души. Только живые люди, жадные до праздника и благосклонности богов.

– Когда же ночь опускается на пески, наш владыка возвращается в Карнак и мы с факелами провожаем его в путь, – продолжала Хенса.

Лодка ударилась о причал, и я схватилась за борт от неожиданности.

– Он уходит, но его благодать остается с нами, пока солнце снова не взойдет над Масерией, – закончила она с каким-то торжественным спокойствием.

Я кивнула, не находя нужных слов. Слава богам, времени на ответ не было.

Пока остальных переплавляли с другого берега, я решила пройтись вдоль воды. Иногда я ловила себя на том, что хмурю брови, и старалась разгладить их пальцами. Восторженность Хенсы заставила меня задуматься.

У меня дома тоже был похожий праздник. Хотя это скорее не праздник, а долг, который нельзя игнорировать. Паренталии – дни, когда Роул замолкал. С тринадцатого по двадцать первый день фебруариуса город вымирал: не праздновали свадьбы, не звучали жертвенные гимны, никто не надевал венков. Мы все живые – но в эти дни мы принадлежим мертвым.

В первый день Паренталий весталки приносят жертву богине Весте. Огонь в ее храме – это связь между прошлым и настоящим, между предками и нами. В этот же день мой отец – император – каждый год отправляет дары на могилы наших предков. Сенат и народ ждут его жеста: если он чтит умерших, значит, Роул остается под защитой их теней.