Латтанский трон

– Хотя Гераклит не один, – продолжил Онесикрат, убедившись, что я внимательно слушаю. – Он чувствует одиночество, он видит, что его не понимают. Но то, что он говорит, он считает не своим частным мнением, а истиной общей. Универсальной истиной. Философу дано высказывать универсальное – говорить о том, что нас объединяет. И все равно его не понимают: большинство людей ведет себя субъективно. В этом и порок большинства.

В дверь постучали. Онесикрат прервался и обернулся. До этого момента он стоял у окна, глядя во внутренний двор. В дверном проеме появился отец, за ним звенела форма преторианцев. Я выпрямила спину, а грамматик почтительно поклонился.

– В одну и ту же реку входим и не входим. Мы есть и нас нет, – начал отец без приветствий. – Нельзя дважды вступить в одну реку… Прошу прощения, я проходил по коридору и услышал, что вы занимаетесь эльдерской философией.

Онесикрат сделал легкий жест рукой, приглашая его продолжить, и с почтением процитировал:

– На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды. Что еще вы любите у Гераклита, император?

Отец ответил, все еще не входя в комнату:

– Образ играющего ребенка. Эльдерец часто говорил, что необходимость, судьба – это главная сила. Мы не можем ей противостоять. Мне близка эта мысль, особенно в его рассуждениях о войне: πόλεμος – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными

.

Слушая его, я бессознательно скользнула пальцами по подлокотнику кресла и, подняв голову, тихо спросила:

– А при чем тут ребенок?

Онесикрат, улыбнувшись уголками губ, словно предвкушая объяснение, взял с блюда виноградную кисть, но оставил ее нетронутой.

– Век – это дитя, играющее в кости, – ответил он. – Царство принадлежит ребенку. В этом образе Гераклит соединяет скрытый порядок и случай: как в игре – есть правила, но мышление ребенка нам недоступно. Так и судьба: мы можем уловить ее знаки, но полностью понять ее не дано.

Отец задержал взгляд на Онесикрате, лицо его оставалось непроницаемым. Потом коротко кивнул:

– Не буду вам мешать. Если позволите, присоединюсь к вашему чтению, когда доберетесь до Платона. Давненько я не брал в руки его диалоги.

– Для нас это будет честью, император, – склонил голову Онесикрат, уважительно сложив руки на груди.

Кинув на меня еле заметный взгляд, отец бесшумно покинул зал, растворяясь в полумраке коридора.

На чтение Платона он так и не пришел.

Я перечитывала строки письма снова и снова, но суть их не менялась. Буквы перед глазами плыли, как если бы я смотрела сквозь мутную воду. В груди разливалась ледяная пустота. Сердце сначала сжалось, а затем застучало так громко, что заглушило все звуки вокруг. Мне хотелось кричать, но недостаток кислорода не давал даже вдохнуть – не то что издавать какие-либо звуки. Я прижалась к холодному камню спиной, ища опору.

Он предал меня. Он предал всех нас.

Я крепче сжала свиток, но пальцы дрожали. Боль подкралась незаметно, но, когда ударила, была похожа на нож, воткнутый меж ребер.

Гнев вспыхнул мгновенно: обжигающий, яростный, необузданный. Как он мог? Как посмел? Кровь, его же собственная кровь, оказалась для него ничем. Я провела по лицу холодной ладонью, словно это могло стереть наше родство.

А потом пришел страх. Если он продал нас, значит, все было предрешено задолго до этой записки. Когда я ждала от него помощи, жила надеждой, рассчитывая на него, он уже все решил. Я ощущала предательство каждым атомом тела. Дрожь в руках и колкий озноб вдоль позвоночника мешали мне думать.

Значит, мы для него – просто пешки. Значит, брат…

Горло сжалось. Веки защипало. Но я не позволила себе слез. Не здесь. Не сейчас.

Я медленно разжала пальцы, позволив свитку опуститься к груди. Эти слова были для меня приговором.

Не до конца осознавая своих действий, я сдвинулась с места и быстрым шагом пошла вдоль главной аллеи. Все почитательницы либо уже завтракали, либо медленно прогуливались недалеко от трапезной, поэтому по дороге к реке мне никто не встретился. Подходя к берегу, я услышала мужские голоса кормильцев Института, поэтому свернула чуть раньше и вышла к воде подальше от причала, скрывшись за одной из финиковых пальм.

В висках стучала кровь, а взгляд был чуть рассеян. Мощное течение Хапи манило меня, обещая не отпустить, если я сделаю к нему шаг. Легкий ветер нес запах влажной земли, рыбьей чешуи и лотосов. Чем ближе я подходила к обрывистому берегу, тем ярче видела перед глазами образ матери – ее зеленые глаза, очерченные морщинки у губ, тонкие темные брови и ямочки на щеках.

Где она? Тоже мертва и уже воссоединилась со своим сыном или страдает где-то на чужой земле? Она всегда была своенравной, поэтому я боялась представить, что с ней мог сделать враг.

На противоположном берегу кипела жизнь. Рыбаки тянули сети, наполненные серебристыми тельцами, слуги набирали воду в большие гидрии. Привязанные к причалу лодки покачивались от мелких волн. Вдали возвышались белоснежные стены, возведенные вокруг царского дворца. Их перекрывали лишь столпы дыма из печей глинобитных домов, теснившихся поближе друг к другу.

Всем было куда идти. А мне не было. Я больше не наследница, не дочь, не сестра.

Я сделала шаг, и глина осыпалась с края берега, размываясь в прохладе утренней воды. Хапи принимал меня, а холодная вода обнимала каждый дактиль

[10]

[Латтанская мера длины, равная ширине пальца.]

моего тела. Белая облегающая ткань платья запузырилась. Я погружалась все глубже и глубже, вода заполнила мой нос, рот и горло. Течение подхватило меня, а я отдалась ему безвозвратно.

Под водой все казалось бесконечно медленным и ужасающе быстрым одновременно. Но страха не было – только боль предательства и жар в легких. Каждый вдох давался мне мучительно тяжело, я не понимала, где дно, а где небо. Вода забирала меня все глубже и глубже. Тело предавало меня, как мои родные, а каждая инстинктивная попытка вырваться к поверхности сопровождалась оглушающим осознанием собственной беспомощности. Мучительные ощущения плавно тускнели, разум перестал бороться с неизбежным. Я сама приняла это решение, а вода не изменяла своей природе. Мысли путались, и вдруг в моем сердце вместо стука раздался женский шепот:

– Я – матерь своего создателя и дочерь своего сына, – медленно проговорил сверкающий голос. – Не умереть тебе сегодня в Единственно текущем. Еще не время возлежать твоему сердцу на весах Маат.