Латтанский трон

Глава XV

Я не заметила, как стражи подхватили нас под локти и повели. Свет плясал по стенам, отражаясь в фаянсовых пластинах.

Все оставалось, как в тумане. Вот-вот, и я проснусь в домике хенеретет, и все окажется сном.

– Наура? Наура! – Голос Хафры прорвался сквозь пелену перед глазами.

Я не знала, сколько времени он махал руками перед моим лицом. Лишь когда его ладонь почти коснулась моего подбородка, я заметила ее и сфокусировала взгляд.

Тронный зал встретил нас звенящей тишиной. Здесь, под тяжелым потолком, поддерживаемым колоннами с капителями в форме раскрытых папирусов, царил запах ладана, фимиама и камня, давно прогретого солнцем. Но ярче всего я ощущала запах крови.

Свет факелов отбрасывал тусклые блики на стены, где были выгравированы сцены побед предыдущих царей.

Вокруг нас полукругом стояли личные стражи царицы – в красных от крови набедренных повязках. Их лица были суровы, неподвижны, как маски. Здесь были все, кроме прежнего ваджа и тех, кто пал в Лептисе.

– Где Хенса? – Я напряглась, оглядывая их. – Что вам нужно?

Шаг вперед сделал высокий, широкоплечий мужчина. Он был крупнее остальных и уж точно крупнее Кеметимиба. Его лицо, обожженное солнцем, я узнала сразу – тот самый страж, во взгляде которого я прочла беззвучное послание.

Он встал на одно колено и опустил голову. Остальные повторили его движение – без суеты, как единое целое.

– Да будете вы живы, здравы и процветающи, владычица, – сказал он низким голосом. – Я Мунеф, новый вадж царских стражей. Я отдаю вам свое сердце в служение.

Я инстинктивно отступила на шаг, кровь хлюпала в калигах. Глубоко вдохнула, стерла слезы предплечьями – ладони были в крови, как и вся я. Надо было взять себя в руки.

– Как я могу доверять вам? – спросила я. – Минуту назад вы готовы были казнить нас.

– Мы бы не допустили этого, царица, – не поднимая головы, сказал он.

Я терпеть не могла говорить с людьми, не видя их глаз. Особенно сейчас, когда я держалась из последних сил. Но все же держалась. Хотя все внутри просило одиночества – неважно в темнице или царских покоях.

– Поднимитесь. И объясните, – приказала я с натянутым спокойствием.

Они встали как один. Только теперь я заметила, как Хафра незаметно придерживает меня под руку.

Мунеф выпрямился.

– Конечно, царица. Вы и ваш визирь заслуживаете подробных объяснений и извинений. – Его голос был как спокойное течение великого Хапи. – Кеметимиб был для нас не только начальником, но оплотом чести. Когда вы отправились на переговоры, он оставил мне командование и сказал: «Вернусь либо я, либо она, либо мы вместе. В любом случае, если она вернется – значит Масерия принадлежит ей заслуженно».

У меня перехватило дыхание от осознания, на что был готов прошлый вадж, если бы я отдала Масерию отцу. Я гордо подняла подбородок. Он умер, а я до сих пор завишу от его одобрения.

– Почему же тогда вы чуть не убили нас?

Мунеф снова опустился на колени, но теперь коснулся лбом пола. В этом не было ни капли унижения, лишь достойное проявление уважения правительнице Обеих Земель.

– Мы искали предателя, владычица. Кто-то помогал вашей матери. Он явно был среди приближенных ко двору. Я никому не доверял и хранил молчание. Терпел до последнего, надеясь на удачный случай. И он настал.

Удачный. Я покачнулась и удержалась на ногах только благодаря Хафре.

– Напавший на Меритмут, да пребудет она на полях Иалу, и был им. Я подозревал нескольких, и Имджу был одним из подозреваемых. Он сдал себя, попытавшись защитить лжецарицу от рук Меритмут. Суд свершен, я казнил его в то же мгновение, владычица. – При этих словах мои глаза сами нашли окровавленный хопеш на его поясе. – Все на улицах говорили о ложности царицы. Все были не уверены в ней. Вас ждали. Понимаю, не мне давать советы, но лучше вам скорее короноваться, великая царица.

Хафра прочистил горло, не отпуская моей руки.

– Коронация. Лжецарица ведь к ней готовилась? Сможем начать завтра?

– Да, главный визирь. – Мунеф выпрямил спину.

Хафра повернулся ко мне. Осторожно взял мое лицо в ладони. Его пальцы были теплыми и липкими.

– Ты должна поесть. Поспать. Все только начинается.

Я не сопротивлялась. Лишь кивнула.

– Я… хочу похоронить маму по латтанским обычаям, – прошептала я. Горло скрутила боль, голос сорвался.

– Я все сделаю, как ты скажешь, – ответил он и поцеловал меня в лоб. – Иди. Я найду Хенсу, подготовлю еду, позабочусь о… обо всем.

Под «всем» он имел в виду… расчистку площади? Унесение с нее тел?

Я снова кивнула.

– Похороните Меритмут достойно. Она пыталась спасти меня, зная, что это будет стоить ей жизни.

– Да, царица.

Меня проводили в покои – прохладные, просторные, уже знакомые. Слуги тихо ждали меня у входа. Они сняли с меня кровавую гладиаторскую форму, обмыли водой с лотосом. Потом еще и еще. Мне хотелось, чтобы они ушли, но не было сил сказать им и слова. Масерки натерли мою кожу маслом, но я все еще ощущала маленькие песчинки по всему телу.

Меня одели в легкие просторные одежды цвета слоновой кости. Волосы заплели в косу. Я не говорила. Они тоже молчали.

На низком столике уже стояла еда, но от одного запаха мутило, хоть я и не ела несколько дней. Я глотнула воды – и стало еще хуже.

Кровать, застеленная свежими льняными простынями, все еще была чужой. Сколько ночей провела в ней моя мать? Думала ли она в этих стенах о смерти царицы Тии? Царя Небтауи? О моей?

Я легла и натянула на себя покрывало, как саван. Шелк, обшитый золотыми нитями, пах благовониями и чем-то знакомым – может быть, мамой.

За окнами шелестели финиковые листья, где-то далеко слышались чьи-то приказы.

Я свернулась клубком. Пряталась не от темноты – от мыслей. От воспоминаний. От вопросов, на которые не будет ответов.

Мама. Она предала меня. И даже не посмотрела мне в глаза, пока не поняла, что умирает. Но я все равно помнила, как ее руки обнимали меня в детстве. Как она изредка, напившись мульсума, гладила мне волосы перед сном, как называла меня дочерью своего отца, когда ей что-то не нравилось.

Я помнила ее взгляд в последние мгновения. В нем был испуг и… сожаление? Ужас? Я не знала. Но мне казалось, что она все же осознала. Что-то осознала.

Я понимала, что все равно ее люблю.

Я заскулила, вцепившись пальцами в шелк.

Слезы были беззвучными, но обжигающими. Они стекали по вискам, оставляя за собой соленые дорожки.