Латтанский трон

Я зажмурилась, но перед глазами встала Меритмут. Она снова подняла нож, снова закричала, снова рухнула рядом с мамой. Стойкая Меритмут. Настоящая мать Масерии. Ее кровь была на моих руках.

Я задыхалась от этого.

Что почувствует отец, когда узнает? Что скажет он, когда узнает, что его верная жена, его вечная союзница, оказалась предательницей?

Я не заметила, как провалилась в сон – такой же вязкий и густой, как кровь на пальцах. Холодный, рваный, он обрушился внезапно. Шум толпы. Руки в крови. Голоса становились все ближе, пока один, настойчивый и тихий, не стал различимым. Кто-то звал меня по имени.

Не успела я понять, чей это голос, как пришел Хафра. Сил открыть глаза не было. Он лег рядом и осторожно обнял меня. Я ощущала затылком, как он что-то шепчет, прижимаясь лбом к моим волосам, но ничего не слышала – я снова заснула и провалилась куда-то глубже.

Сон стал чернильным. Без звука. Без света. Без тела. Лишь сознание. И из этой пустоты возник знакомый голос. Меня не было, но голос звучал изнутри:

– Я – Амон, скрытый, сокровенный, тот, кто скрывается, но видит все. Я вижу твою ба, странницу с Запада. Сегодня я поведу ее путем истины, через Дуат, где судит Маат, где весы истины не знают милости.

Я открыла глаза и увидела себя: я лежала на той же постели, в тех же покоях, но смотрела на все со стороны. Лицо мое было спокойно. Хафра лежал рядом, прижимая меня к себе так крепко, будто я могла сбежать. Его руки дрожали от напряжения даже во сне. Я махнула рукой – и вместо них увидела пестрые и переливчатые крылья.

Я умерла?

Что-то острое разрезало воздух. Через этот узкий порез сочился свет – алый, как кровь на закате. И из этого света вышла женщина.

Краше любой живой. На ней был масерский парик, перевитый золотой сеткой, лицо благородное, с глазами цвета нефрита. Коровьи уши, слегка подрагивавшие при каждом ее шаге, не вызывали страха и отвращения – только благоговение. Кожа сверкала от масла, на запястьях и щиколотках – браслеты, звенящие музыкой жизни. Ее платье из оранжевого льна обтягивало округлые бедра и подчеркивало ее загар.

– Я – Хатхор, владычица Запада, проводница ба. Не бойся, дочь Запада. Ты пройдешь тем путем, которым ступают только ахи – оправданные мертвые, – услышала я, но губы женщины не двигались.

Слова звучали прямо в моей птичьей груди. Она шагнула обратно в разрез, мысленно зазывая меня с собой. Я махнула крыльями и влетела внутрь.

Времени не существовало, и при этом я ощущала его физически. Я находилась одновременно в прошлом, настоящем и будущем, во всех пространствах одновременно. Дуат не имел формы.

Сначала – пустота. Затем – ревущий жар, будто я летела над жерлом вулкана. Пространство извивалось, как тело Апопа. Реки – из огня, не имевшие истока, на берегах – змеи с пылающими глазами, свернувшиеся кольцами. Охранники с лезвиями вместо рук ждали у врат.

Хатхор склонилась к моему уху и прошептала:

«Имя твое – Тамэри».

Божественная воля коснулась моего сердца, и само мое птичье тело стало легче.

Я прошла сквозь врата, и клинки не коснулись меня. Я знала: имя защищает, как и в надписях в масерских гробницах: «Имя не исчезнет, если его вспомнят. Имя есть жизнь».

Мир вдруг перевернулся. Барки, плывущие задом наперед. Звезды – на земле. Мертвые – вверх ногами. Некоторые взывали:

– Тамэри! Помни меня! Не дай живым забыть меня!

Некоторые исчезали прямо на моих глазах. Я ощущала их жажду памяти и вечной жизни всем телом.

Потом я увидела огненное озеро. Оно пульсировало жаром. Я не могла пролететь над ним, не спалив себе крылья.

Хатхор нашептывала мне тайные знания и защитные заклинания, большую часть из которых я не смогла вспомнить позже. Как бы ни пыталась.

– Я знаю имя повелителя огня! – выкрикнула я. – Я не обожжена! Пусть будет мне путь в Доме Пламени!

И жар отступил под гнетом моих слов.

Пролетая над старым домом, я спикировала вниз. Дерево, из которого он был сделан, почернело, а стены покосились, будто он и вовсе был заброшен. Я пролетела сквозь него. На стенах висели головы мертвых. Но глаза их были живы. Они хором заговорили:

– Чего ты ищешь, живущая? Кто послал тебя?

Я не обернулась к Хатхор. Ее нигде не было видно, но я чувствовала ее присутствие. И вот я уже знала, что отвечать:

– Я не преступала Маат. Моя ба чиста.

Их глаза потухли, и я вылетела наружу из противоположного окна.

Но тут все снова изменилось. Свет стал плотным, как ткань. Пространство расширилось – и я оказалась в зале двойной истины – Маати. Он был просторным, и все же я могла видеть каждое лицо, присутствующее здесь, каждый предмет одновременно. Но не могла подойти ни к одному. Не могла ни к чему прикоснуться. Могла только присутствовать и смотреть.

Вот очередь из масерцев, вот Меритмут – стоит прямо посередине, с обнаженными плечами и лицом, отрешенным, как у того, кто уже больше не принадлежит живым. Вот зеленокожий мужчина с короной Атэф на голове – Осирис, Владыка Вечности. По бокам от него – сорок два судьи, каждый воплощающий одно из имен Маат. Я знала каждого. Не потому, что учила их с Онесикратом, а просто потому, что знала. В тот момент я понимала и знала все.

В центре зала возвышались весы, поблескивающие в плотном свете. На одной чаше лежало сердце Меритмут – не плоть, а сгусток истины, сердце, в котором были запечатлены ее поступки, ее желания, ее слабости. На другой – перо Маат. Оно излучало справедливость, и свет от него слепил мне глаза.

Инпу, шакалоголовый судья, стоял у весов, удерживая их за перекладину. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня и сквозь всех, находящихся вокруг.

– Ты клянешься, что не отвергала Маат? – спросил один из судей. Его голос разнесся по залу так, что услышал каждый.

И Меритмут ответила:

– Я не совершала неправды. Я не осуждала напрасно. Я не возносила себя над иными.

Она говорила спокойно. Она знала, что говорит.

Инпу отпустил перекладину. Я затаила дыхание – если вообще можно затаить его во сне, в Дуате, во времени между времен.

Весы остались неподвижны. Не качнулись. Не дрогнули.

В углу Амат – пожирательница сердец – разочарованно заскулила и зарылась своей крокодильей мордой в косматые львиные лапы.

– Справедлива перед Маат. Да будет ей путь! – произнес Тот, кивая своим тонким клювом.

И тогда зеленокожий Осирис открыл глаза.