Латтанский трон

Хенса аккуратно опустила поднос передо мной: большая порция яиц, свежий латук, отварной горох, внушительный ломоть хлеба и кусок рыбы с хрустящей корочкой. Все было простое, но пахло, как пища царей. А ведь это она и была.

– Молоко? – предложила она.

Я едва взглянула на него и отставила в сторону. Белая жидкость вызывала отвращение – кажется, я перепила его в трапезной Института.

– Нет, – коротко ответила я, даже не пытаясь объяснить. И без слов было ясно.

Я накинулась на еду с жадностью, будто сражалась за нее. Пальцы тут же испачкались в желтке и рыбьем соке. Либо завтрак был действительно вкуснее, чем в Роуле, либо я просто умирала от голода.

Лишь спустя несколько минут, ощущая, как живот приятно наливается теплом, я заметила странное молчание.

Хенса и Хафра стояли рядом. Не разговаривали. Просто смотрели на меня и переглядывались.

Я приостановилась, не доев – во рту все еще был кусок рыбы, но я перестала жевать. Подняла на них глаза. Не спросила, но взглянула с вопросом.

– Как поешь, я позову слуг. Подготовят тебя к выходу. Народ ждет, – сказала Хенса тихо, но с той твердостью, что не оставляла пространства для возражений. – И жрец уже прибыл.

Я дожевала и попыталась проглотить, но кость застряла поперек горла. Как страх, застрявший внутри и не дающий вдохнуть до конца. На языке – вкус соли, жира, крови. Сердце сжалось, как от ударов невидимого молота.

А если они не признают меня? Если отвергнут? Если сочтут чужой? Я ведь такая и есть.

Я посмотрела на Хафру. Он стоял надо мной, не шелохнувшись. В его глазах отражался полумрак комнаты, сам он напоминал статую воина.

– Может, ты поспишь немного? – выдохнула я. Голос дрогнул.

Он даже не моргнул, только прищурился.

– Я уже ему предлагала. Ни в какую, – отозвалась Хенса. Я бросила на нее быстрый взгляд и не смогла скрыть удивления. Ее забота была настоящей, почти материнской. Она находилась тут – не потому что должна, а потому что захотела. А я до сих пор не понимала, по какой причине. Но почему-то я не могла ей не доверять.

– Не время, – коротко ответил Хафра.

В его голосе не было эмоций, только твердая уверенность в своей правоте.

Я на секунду отвернулась, чувствуя, как в груди копится что-то острое, невыносимое.

– Я пойду за слугами. Пусть принесут тебе платья, – неожиданно сказала Хенса. Она поднялась и, не дожидаясь ответа, скользнула к двери. Белесая ткань ее одеяния мягко шуршала, как шелест пальмовых листьев в утреннем ветре.

Я отодвинула блюдо с едой. Мои пальцы были липкими, сердце билось часто, сбивчиво. Встала. Подошла к Хафре. Он поднял на меня взгляд – усталый, выжженный и все же полный нежности, которую он не умел прятать.

Я вытерла пальцы о платье. При дворе, дома, это бы не одобрили.

– Прошу, – прошептала я, протянув к нему руки. – Приляг. Хотя бы ненадолго.

Я обняла его. Его тело было напряженным, как на поле боя, но он позволил себе немного опереться на меня. Это был короткий миг уединения, в который нам, на самом деле, не нужно было слов.

– Нет, – пробормотал он. – Если что-то случится?

– Ничего не случится, – ответила я, прижимаясь виском к его щеке. – Я не выйду из этих покоев без тебя. Клянусь. Ложись. Все будет хорошо.

Он поколебался лишь секунду. Потом тяжело опустился на кровать, и, едва его голова коснулась мягкой ткани, глаза закрылись. Сон накрыл его, как песчаное покрывало, укрывшее от тревог и утреннего света.

Я взяла в руки ломоть хлеба, беспокойно отрывая по кусочку. Мякиш разваливался в пальцах. Я шагала по комнате медленно, почти бесшумно, босыми ступнями по каменному полу. Он хранил прохладу ночи.

И вдруг остановилась, залюбовавшись своим стражником.

Хафра спал. Безмятежно, спокойно. Как ребенок, впервые нашедший безопасное место. Его лицо, обычно напряженное и угловатое, сейчас казалось почти нежным. Синяк под глазом тускнел, исчезал, как его ненависть ко мне, о которой я уже не помнила.

Я подошла и провела пальцами по его голове. Щетина кололась, цеплялась за подушечки пальцев. Он даже не шелохнулся.

Я глубоко вдохнула. Запах кожи, мирры, крови и зерна. Последние нотки как будто уже въелись в образ юноши.

И тут мне стало страшно. Я не боялась его, не боялась будущего – боялась того, как легко привязываюсь к людям. Как я уже боюсь его потерять. И Хенсу вместе с ним.

Двери отворились, и я резко обернулась. Девушка с серыми глазами уже стояла на пороге, как будто услышала мои мысли. Я приложила палец к губам – Хенса поняла без слов – ее взгляд упал на спящего Хафру, и она кивнула, едва заметно, с одобрением.

Потом обернулась и почти беззвучно шепнула кому-то за дверью приказ.

А я все еще стояла – в руке кусок хлеба, на сердце тревога, и в груди – странная, неуместная… надежда.

Меня отмывали полвеневета. Камень подо мной был холодный, скользкий от воды и крови, которую уже было не отмыть – она въелась в мою память навсегда. Трое служанок обливали меня теплой водой, терли люфой, смывали, счищали с меня саму смерть. Я сидела молча и все время вспоминала: Латтанию, свой дом, внутренний двор, виноградные лозы, косские одежды, которые нам привозили с эльдерского острова. Все сравнивала. Все пыталась понять, где кончается прежняя я и начинается новая.

Когда тело, наконец, перестало пахнуть кровью, мне поднесли платье. Голубое, легкое, сдержанное. Оно обтянуло меня идеально, будто было сшито по моему телу.

В Масерии мода, как и взгляды, – тоньше, острее, опаснее. Все обманчиво простое. Мне это начинало нравиться. Латтанская пышность казалась теперь вульгарной и детской.

Украшения оказались самым долгим этапом подготовки. Браслеты, ожерелья, пояса, серьги – все из золота и лазурита, все тяжелое, звонкое. Когда одна из женщин склонилась ко мне с бритвой и предложила сбрить волосы – я резко отдернула голову.

– Нет. Никогда.

Лучше я буду полоскать голову в яде и травить вшей, чем расстанусь с волосами. Пришлось натягивать парик прямо поверх них. Он оказался тяжелым, как корона. Волосы длинные, струящиеся, спадающие на плечи – как у богинь на храмовых фресках. Затем подошла служанка с кистью, начала аккуратно рисовать черные линии на веках. Наконечник щекотал кожу, но я сидела неподвижно.

Передо мной вдруг появилось зеркало – золоченое, с ручкой в виде лика Хатхор. Я взглянула в него – и не узнала себя.