Латтанский трон

– Я же говорил! – засиял Лоллиан. – Наура всегда сдерживает обещания!

Лулла бесшумно вышла. Я села на край ложа и уронила голову на подушку рядом с братом.

– Ложись скорее, – устало пробормотала я. – Онесикрат сегодня пытался замучить меня текстами до смерти.

Лоллиан послушно устроился под одеялом, глаза у него горели.

– Может, тогда расскажешь мне его историю?

Кивнув, я зевнула, закрыла глаза и тихо начала:

– Вначале был Нун – безмолвный океан, в котором не было ни звука, ни света. В нем покоилось ничто. Из этой бездны поднялся Атум, саморожденный, вечный. Он задышал, и из дыхания своего сотворил Шу – воздух и Тефнут – влагу. Шу и Тефнут породили двоих: Геба – теплого и тяжелого, как земля, и Нут – легкую, прозрачную, как небо. С этого момента они были неразлучны. Их тела лежали в бесконечных объятиях, сливаясь во тьме. Но Атум взглянул на них – и сказал: «О Шу! Раздели их, чтобы сотворить путь для света и дыхания, ибо тесно сомкнулись Нут и Геб, и скрыто солнце между ними». И тогда Шу, повинуясь, поднял Нут вверх, вытянув руки, чтобы удержать ее тело. Тогда Нут изогнулась вечной аркой над своим любимым. А Геб остался внизу, простираясь под ней. И все же они нашли способ касаться друг друга пальцами рук и ног.

Я замолчала, ощущая, как дремота накатывает на меня тяжелой волной. Лоллиан что-то сонно промычал.

– Он плакал, – шепотом продолжила я. – Геб рыдал, потому что больше не мог дотянуться до любимой. Он звал ее ветрами, сотрясался землетрясениями от тоски. Каждый вечер он наблюдал, как она проглатывает солнце – и рождает его снова на рассвете.

Я повторила строки, что запомнились мне из чтения Онесикрата:

– «Нут, небесная мать, та, что укрывает своих детей телом, Да придет она к тебе, Геб, не как жена, но как небо твердое, И да будет ее голос в дыхании твоих полей». Но даже в разлуке их любовь не угасла. Из их тайного союза, заключенного до того, как Шу поднял ее к звездам, родились дети: Осирис, Исида, Сет, Нефтида и Гор. И в каждом из них осталась капля той любви, что была первичной, как сама материя.

– И что… – зевнул Лоллиан, – они больше никогда не будут вместе?

– Они разлучены навсегда, – прошептала я, на ощупь укрывая его одеялом. – Но каждый вечер, когда небо склоняется к горизонту, Нут вновь тянется к Гебу. А утром он снова вспоминает ее тепло. И начинается новый день.

«Я – тот, кто был между Гебом и Нут. Я видел их слезы, и влага напоила землю. Я слышал их зов – и вот восходит солнце», – всплыли в голове слова, которые сегодня прочитал вслух Онесикрат.

Это была последняя мысль, которая посетила меня перед тем, как я провалилась в глубокий сон.

Очнулась я уже в седле. Лошадь мерно покачивалась подо мной, Хафра сидел позади, обхватив меня руками, чтобы я не упала. Его грудь – теплая, крепкая – прижималась к моей спине. Ветер вбивал песок в кожу. Солнце палило в затылок. Мы ехали быстро, галопом.

Я не обернулась. Не хватило сил. Только спросила:

– Сок ибджат и мандрагора?

Хафра молчал. И когда я уже подумала, что ветер заглушил мои слова, все же отрывисто ответил:

– Да. Я знал, что по-другому ты не уйдешь.

Что по-другому я не брошу своих? Это он имел в виду? Я была на него зла, но поделать ничего не могла.

«Главное теперь – не потеряться снова», – шептал мне в последнюю ночь Джеди.

Сколько мы ехали, я не помню. Время слилось в одну длинную полосу. Мы останавливались лишь пару раз – у колодца. Еды не было. Отдых был коротким, неуютным. Задача была добраться до Уасета как можно скорее.

Но предательство матери – как ни странно – заботило меня меньше, чем потеря Джеди. Я чувствовала себя предательницей.

«Мы уйдем отсюда вместе», – сказала я ему на арене.

Ночью мы ехали медленней. Лошади устали, и мы остановились у очередного колодца. Хенса гладила уставших животных и тихо молилась. Хафра очень быстро заснул. Я смогла лишь ненадолго провалиться в свои кошмары, и то благодаря остаточному действия снотворного, сваренного юношей.

Перед рассветом, в неспокойной полудреме, я все же взяла себя в руки и спросила:

– Что случилось после того, как я отправилась к отцу?

Я все же царица. Ну почти. Как бы то ни было, я несу ответственность за весь народ Масерии. Что бы в моей жизни ни происходило.

Хафра не спал. Он стиснул кулак, а носком сандалии пнул песок.

– У этой живой мертвой… был план с самого начала, – процедил он. – Записка, которую ты получила, была подделкой. Она отправила тебя к отцу. Но перед этим – послала ему гонца. Предупредила, что ты едешь, тем самым отвлекла и тебя, и его. Мы до сих пор не нашли того, кто ей помогает.

Он умолк. Тишина была звенящей.

Тогда заговорила Хенса:

– Мне кажется, что в ту ночь в Институте… – она не уточнила, о какой ночи говорит, – это было и не нужно, – она пообещала Верховному жрецу власть. Уже тогда она знала, что ты поверишь ей и покинешь город. Все было просчитано. Потому он так быстро согласился.

Я опустила голову. Что-то мешало мне верить во все это.

– Только вот Менхеперра она убила сразу, как он пришел к власти. И дня не прошло, – сказал Хафра, глядя куда-то в сторону. – Стала его единственной наследницей. У твоей матери совсем нет сердца.

Слова повисли в сухом воздухе, как удар плети. Кони заржали, будто уловив напряжение. Я судорожно вдохнула, но воздух не наполнил грудь, а словно впился в нее жаром.

Убила Менхеперра.

Но как? Это же моя мать. Я знала ее всю жизнь. Я любила ее. Любила, как умеет любить дочь, которая верит, что мать защитит, направит, примет, хоть моментами она и была строга и немного глупа, как это подобает хорошей жене.

А теперь ее образ искажался, как отражение в реке.

Familia super omnia.

Семья превыше всего.

Кто это говорил? Отец.

Перед взором всплыло его лицо – спокойное, упрямое. Что же… они с матерью, выходит, достойны друг друга. Оба готовы убивать и предавать ради трона. Ради власти.

– Как вы вообще оказались в Лептисе? – катая песчинку на языке, спросила я, чтобы прервать собственные рассуждения. Они становились слишком громкими.

– Мы спрятались в Институте, – ответила Хенса. Она говорила быстро, почти торопливо. Губы ее сильно обветрились. – Сразу, как началась вся эта история. Надеялись, что ты скоро вернешься. Но когда пошли слухи о смерти Верховного жреца, мы сразу выдвинулись за тобой. Больше ждать было нельзя.