Латтанский трон

Я посмотрела на нее. Она сидела неровно, будто каждое движение причиняло ей боль. Хрупкая, в легионерской форме, вся в пыли и поту. На щеках и руках плясали ожоги от солнца, веснушки собрались плотными гроздьями. И все же – она держалась. Без подготовки, без еды. Только необъяснимым упорством и верой в помощь богов. И в меня.

– У вас есть план? – спросила я.

Хафра с Хенсой переглянулись. Мне не нравились эти их взгляды. В них было и молчаливое согласие, и страх, и растерянность.

– Нет, – наконец тихо выдохнула Хенса.

– Но и ничего не предпринимать мы тоже не можем, – медленно сказала я, разглядывая небо.

Дальнейший путь по пустыне был так же тяжел, а дни продолжали сливаться в один долгий, пульсирующий миг. Солнце безжалостно пекло. Не щадило ни кожу, ни разум. Лишь изредка поднимающийся ветер немного облегчал ситуацию.

Кони шли все медленней и все чаще спотыкались. Мы не разговаривали. Слова сохли на языке еще до того, как рождались.

Иногда я бросала на Хенсу обеспокоенные взгляды – ее нежная кожа была совсем не готова к такому путешествию, и веснушки слились в одно красное пятно. Но она не жаловалась. А Хафра… Он лишь изредка проверял, все ли у меня хорошо, а в остальное время его взгляд был устремлен только вперед. В нем было нечто от волка: настороженность, терпение, скрытая ярость.

На третий день, когда солнце поднялось в зенит, мы увидели Уасет. Он возник как мираж, сперва – легкий контур, переливающийся от жары. Мы почти добрались.

Кони почти падали. Их бока часто вздымались. Мы слезли с них и пошли рядом. Я чувствовала, как дрожат мои колени.

Я не знала, что делать. Никто из нас не знал. Мы были голодные, уставшие, покрытые пылью и немотой.

Единственное, за что я была благодарна своим соратникам, так это за то, что они ни разу не предложили план по убийству моей матери. Хотя я видела по их глазам: такая мысль была.

А я… все еще надеялась. Надеялась, что с ней можно будет договориться. Что в этой жестокой мегере осталась женщина. Моя мать.

Но прежде, чем мы достигли стен города, перед нами, словно выросшие из песка, возникли стражи.

Их было двенадцать. В белых схенти

[43]

[Масерская набедренная повязка.]

, покрытых пылью, с хопешами наперевес. Ни звука, ни крика, ни топота. Они ждали нас. Это были не просто караульные, это были царские стражи, оставшиеся во дворце по приказу ваджа.

Один шаг – и Хафра тут же вскинул руку, остановив меня. Его пальцы на мгновение сжали мою ладонь.

– Приказ великой царицы, – произнес самый высокий из них. Его голос был глухим, почти безжизненным. – Сложите оружие и не сопротивляйтесь.

Оружие. Смешно. У нас и не было ничего, кроме гладиуса, который я додумалась прихватить с арены. Он был у Хафры, поэтому он молча бросил меч в песок. Хенса сняла ремень с пустыми ножнами. Я просто смиренно подняла руки.

– Мы не враги, – тихо сказала я.

Слова повисли в воздухе. Я надеялась – пусть даже на мгновение – что они дрогнут. Узнают меня. Отпустят. Преклонят колени.

Но никто даже не сдвинулся.

– Все трое – под арест.

Один из них шагнул ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, но руки у него были крепкие. Мой собственный наплечник царапнул мне щеку. Я могла бы вырваться, но какой в этом был смысл?

Хафра напрягся, но не дернулся. Хенса лишь посмотрела на меня, и в ее взгляде была только решимость.

В голове у нас на троих был только один вопрос: что нас ждет дальше?

Глава XIV

Руки у нас были связаны веревками за спиной, узлы туго затянуты. Но боли я особо не чувствовала. Колесницы оказались настоящим испытанием. Удержаться на них, не опираясь о край руками, было почти невозможно. Мы подскакивали на каждой кочке, хватались связанными руками за бортик – наверное, только молитвы Хенсы масерским богам удерживали нас от падения.

Амон все еще приветствовал нас жарой с неба, когда нас повезли по улицам Уасета.

Душный воздух дрожал над охристыми плитами, дома с белеными стенами тонули в мареве. На улицах было много народа – торговцы, женщины с большими плошками хлеба на голове, дети. Люди оборачивались, кто-то останавливался. Кто-то складывал руки в позе адорации. Я видела, как одна бритая женщина, глядя на нас, начала молиться, протягивая руки к небу.

Дети бежали вслед за колесницей. Кричали, указывали пальцами. У некоторых на лицах было сочувствие. Другие – просто разглядывали нас, как зверей на празднике Хеб-Сед

[44]

[Масерский «праздник хвоста». Его отмечают в тридцатый год правления царя и затем каждые три года его царствования.]

. Один мальчик выкрикнул мое имя – и это пронзило меня, как копье.

Аккуратные дома знати, громоздящиеся над нищими улочками, контрастировали со зноем и пылью. Колесницы подъезжали все ближе, и наконец перед нами предстал царский дворец.

Огромные гладкие блоки, светлые, почти сияющие под солнцем, сейчас создавали ощущение холода и надменности.

Пол, отполированный чуть ли не до зеркального блеска, отразил наши изнеможденные лица, когда нас ввели внутрь. Не удивлюсь, если это был приказ матери – она всегда любила идеальный порядок.

Стены все также были расписаны сценами побед и триумфов. Но в этой тишине все казалось мертвым. Никто не произносил ни слова. Лишь гулкие шаги наших стражей эхом разносились по сводчатым галереям.

Нас затолкали в покои, предназначенные для наложниц, но не использовавшиеся предыдущим правителем по назначению.

Заброшенное, но богато обставленное помещение. Стены украшали остатки фресок: на одной угадывались женские фигуры, на другой – цветы лотоса. Окна находились высоко, почти под потолком, больше похожие на бойницы. Воздух был полон пыли. На полу – подушки из вытертой ткани и старые циновки. Здесь когда-то давно любовницам царя приносили благовония и фрукты. Нас же бросили тут как пленников.

Стражи один за другим начали быстро выходить из покоев, но прежде, чем они закрыли дверь, я крикнула:

– Дайте мне поговорить с матерью!

Они сделали вид, что не услышали.

Но один из них все же остановился в проеме. Высокий масерец с выдающимися скулами, острым носом, гладко выбритым лицом и кожей цвета полированной бронзы. На его немесе

[45]

[Головной убор, который повязывали таким образом, что уши оставались открытыми. Два конца платка свисали на грудь, третий – на спину.]

красовался золотой скарабей. Такой я видела на вадже в роковое утро в Институте.