Латтанский трон

Сначала в тишине. Потом среди нарастающих звуков с арены. Звон металла о металл, крик, вой, рев толпы. По звукам это были не театральные схватки, а настоящие бои – быстрые, жестокие. Кричали по-настоящему. Кости ломались с характерным хрустом, который угадывался даже под землей. Хотя, может, это было лишь мое воображение. Когда я услышала, как кто-то, срывая голос, выкрикивает проклятия, то не удержалась и начала нервно ходить по клетке.

Каждая пара уходила, терпеливо дождавшись своей очереди. Каждый раз за ними захлопывались засовы, открывались верхние ворота – и спустя несколько минут приходили за новыми бойцами. Обратно никто не возвращался.

Джеди молчал. Он стоял напротив меня, прислонившись к стене, и не отводил взгляда от решетки.

– Как думаешь, что там будет? – тихо спросил он. – Нас вооружат?

– Думаю, мы будем бороться против какого-нибудь животного. Льва, например, – высказала свое предположение я. – Конечно, вооружат. Главное в гладиаторских боях – зрелищность.

Он кивнул. Наверху взревела публика. Кто-то кричал:

– Ignem! Ignem!

[41]

[Огня! Огня! (лат.)]

И так я поняла, что на арене кого-то жгут. Либо я и правда почувствовала этот омерзительный запах, либо это в очередной раз разыгралось мое воображение.

Разъяренный гул толпы. Шаги. Раздался голос префекта:

– Следующие. Клетка девять. Пара – выйти.

Сердце забилось под доспехом, а в глазах потемнело. Джеди подошел к выходу первый. В его взгляде не было страха, и это меня пугало больше всего остального.

– Готова? – спросил он.

– Да, – соврала я.

Засов скользнул. Решетка дрогнула.

Солнце уже било под своды – значит, солнце стояло в зените. Джеди взял меня за руку, и мы вышли в самое пекло.

Лучи ударили в лицо. Светило отражалось от песка и беленых стен амфитеатра, и на миг меня ослепило. Шум был такой силы, что показался мне землетрясением – гул множества голосов, крик, хлопки, улюлюканье. Жажда крови.

Гладиаторская арена была больше, чем казалась мне сверху. Она не выглядела как простое поле боя – это было похоже на сакральное пространство, тщательно продуманное место ритуала насилия. Эллипс амфитеатра, обрамленный высокими трибунами, был утоплен в землю; стены – выложены тесаным побеленным камнем. Под ногами – песок, перемешанный с мелкими обломками древесины и высохшей кровью, которую уже не могли вымыть ни дожди, ни время.

Но было и кое-что, чего я не видела никогда. На песке, как в военном лагере перед раздачей, было разложено оружие. Короткие мечи – gladii hispanienses, острые и красивые в своей смертельной лаконичности, ножны. Прямоугольные щиты – scuta, явно старые, с вмятинами и жирными следами на ручках. Разбросанные копья, будто их бросили с досадой.

Ни одного зверя. Ни клеток, ни рева хищников, ни запаха животных. Только зрители.

На секунду я выдохнула. Мы хотя бы не безоружны.

– Возьми гладиус и щит. Я поищу стрелы, – сказала я, сильнее сжав руку Джеди. Он кивнул – сдержанно, как настоящий легионер. Мы двинулись в разные стороны в поисках оружия. Лук я так и не нашла, но взгляд наткнулся на пилум – латтанское метательное копье, рассчитанное на то, чтобы пригвоздить врага. Я схватила его, затем гладиус, посмотрев на Джеди. Он нашел шлем с закрытыми щеками. Это внушало мне спокойствие.

Мы снова оказались рядом. Джеди снял шлем и попытался надеть его на меня – как если бы это был не доспех, а оберег.

– Не надо, – сказала я, засовывая гладиус в ножны и хватая его за предплечья. Руки его дрожали.

– Единственное, что прошу, – продолжила я, – не лезь на рожон. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда вместе. А потом… потом найдем способ вернуться в Уасет.

Он кивнул, не сказав ни слова. Поцеловал меня в щеку – быстро, по-детски – и вновь надел шлем.

– Вместе, – как заклинание, повторил он.

Мурашки пробежали по телу. Я была благодарна, что он не спорил, и опять обрадовалась тому, что взяла его в этот неудачный поход. Я подняла взгляд вверх – на tribuna magistratuum – ложу высокопоставленных. Там, под пурпурным навесом, сидел он. Мой отец. Его улыбка была полна удовлетворения, как у голодного гурмана, которому подали блюдо по вкусу. Я отвела взгляд, чтобы он не увидел ненависти в моих глазах.

К нам медленно приближался судья, вероятно, отставной гладиатор, как это часто бывало. Его шаги были размеренными, глаза – бесстрастными, один – мертвенно-белым. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Бой насмерть, – сказал он сухо. – Победитель принимается в Legio V Alaudae

[42]

[Легион, набранный не из граждан Латтании.]

. Если через десять минут никто не умрет – убьют обоих.

Я замерла. Смысл слов стал понятен не сразу. Я ждала, что откроются ворота и появятся враги, но никого не было.

Толпа загудела, словно почувствовала мой внутренний слом. Я перевела взгляд на подслеповатого судью. Он посмотрел на нас двоих, убедившись, что мы все поняли, и кивнул.

– Время пошло.

Пилум выпал из моей руки, и песок беззвучно принял его.

Я обернулась на Джеди. Он снял шлем и отбросил его подальше. Жилка на его шее пульсировала. Глаза метались по моему лицу. Кажется, он догадался, что сказал судья, не понимая латтанского.

– Наура, нападай, – сказал он тихо, но твердо. В его голосе исчезла та небесная ясность, присущая масерцам. Присущая ему. Глаза потемнели. – Убей меня.

Я отшатнулась. Это невозможно. Не может быть.

– Нет-нет, должен быть другой выход…

Судья уже отошел, соблюдая безопасную дистанцию.

– Возьми себя в руки! – прикрикнул Джеди. – Ты же воин!

Он сжал меч крепче и бросился на меня. Я успела увернуться, едва вытащив гладиус из ножен.

Мы не сражались всерьез. Ни один из нас не наносил смертельного удара. Лезвия звенели, скользили по щиту, царапали кожу доспеха. Я падала и вставала. Он падал, и я подавала ему руку. Мы бились, как актеры. Но толпа не хотела представлений. Она хотела крови.

Скоро раздалось глухое уханье. Pollice verso. Большой палец вниз. Требование смерти.

Песок хрустел под сандалиями. Джеди, обернувшись на ревущие трибуны, споткнулся на ровном месте. Пилум, лежавший у его плеча, чудом не задел его затылок.

Я замерла над ним – меч занесен, дыхание рвет грудь. Джеди поднял взгляд, и странная улыбка облегчения распустилась на его губах.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, царица, – прохрипел он, тяжело дыша.

Все внутри оборвалось. Соленая пелена застилала глаза. Я не смогу. Ни за что.