Вирджинец: Всадник равнин

В определённые часы дня она наведывалась к щенкам и кормила их, но уходила сразу по исполнении этого формального обряда; и она была весьма рада, что нашлась гувернантка, готовая их воспитывать. Ссор с Эмли у неё не было, и обе прекрасно друг друга понимали. Я никогда не видел среди животных столь цивилизованного и столь извращённого соглашения. Оно делало Эмли совершенно счастливой. Видеть, как она весь день ревниво распластывает крылья над слепыми щенками, было уже достаточно любопытно; но когда те подросли настолько, чтобы вылезать из-под дома и ковылять следом за гордой курицей, я жаждал присутствия какого-нибудь выдающегося натуралиста. Я чувствовал, что наше невежество делает нас неподобающими зрителями такого явления. Эмли скребла землю и кудахтала, а щенки подбегали к ней, толкали её жирными, слабыми лапками и прятались под её перьями в своих играх в прятки. Вообразите, если сможете, какая путаница царила в их младенческих умах насчёт того, кем же приходилась им рыжая легавая!

— Полагаю, они её за кормилицу принимают, — сказал Вирджинец.

Когда щенки подросли и стали резвыми, я заметил, что миссия Эмли подходит к концу. Они стали для неё слишком тяжелы, а их растущая склонность к шалостям была не по её части. Раз или два они опрокинули её, отчего она поднималась и сурово их клевала, и они отступали на безопасное расстояние и, усевшись в кружок, тявкали на неё. Полагаю, они начали подозревать, что она в конце концов всего лишь курица. И Эмли отступилась с равнодушием, удивившим меня, пока я не вспомнил, что будь это цыплята, она к этому времени уже перестала бы о них заботиться.

Но вот она снова оказалась «без работы», как выразился Вирджинец.

— Вырастила она этих щенков за ту никчёмную судейскую рыжую собаку, а теперь опять станет искать себе какое полезное занятие не по своей части.

Тем временем в курятнике должны были появиться и другие выводки цыплят, и мне вовсе не хотелось новых представлений с бентамками и индюшатами. И вот, чтобы избежать неразберихи, я устроил Эмли хитрость. Я спустился к Санк-Крику и набрал гладких, овальных камней. Она вполне удовлетворилась ими и провела спокойный день в коробке. Это было нечестно, заявил Вирджинец.

— Вы что, так её обманутой и оставите?

Я не видел, отчего бы нет.

— Да как же, она ведь щенков этих отлично вырастила. Разве не доказала она, что умеет быть матерью, коли уж на то пошло? Не позволю я, чтоб время Эмли зря пропадало, пока я тут рядом, — сказал ковбой.

Он мягко взял Эмли и опустил её на землю. Она, разумеется, в великом нервическом волнении бросилась прочь, между загонов.

— Не вижу, какая польза от вашего вмешательства, — запротестовал я.

На это он не соизволил ответить, но убрал безответные камни из соломы.

— Да они ж совсем тёплые! — жалобно воскликнул он. — Бедная, обманутая... — тут он употребил в адрес дамы весьма непривычное определение. И с этим он отправил камни лететь, точно вереницу птиц. — Совсем я к Эмли привязался, — продолжал Вирджинец. — Нечего смеяться. Разве не видите, что у неё вроде как человеческие чувства и желания? Я всегда знал, что лошади вроде людей, ну и колли моя, конечно. Глупо это, полагаю, но у этой курицы будет сейчас настоящее яйцо, чтобы высидеть, прямо сейчас. — С этими словами он забрал одно яйцо из-под другой курицы. — Пусть Эмли его вырастит, — сказал он, — чтоб время своё с пользой употребила.

Сразу это не удалось; ибо Эмли, как ни странно, не соглашалась оставаться в той коробке, откуда её выгнали. В конце концов мы нашли для неё другое укрытие, и в этой новой обстановке, с новым делом для занятия, Эмли уселась на то единственное яйцо, которое Вирджинец так заботливо для неё раздобыл.

Так, как и во всех подлинных трагедиях, удар Судьбы был нанесён случаем и наилучшими намерениями.

Эмли принялась высиживать в пятницу пополудни, ближе к закату. Рано следующим утром мой сон постепенно развеял звук, неземной и непрестанный. То он стихал, отдаляясь; то приближался снова, делал поворот, уносился на другую сторону дома; затем, очевидно, что бы это ни было, прошло вплотную мимо моей двери, и я подскочил на постели. Высокое, напряжённое дрожание, почти, но не вполне музыкальная нота, напоминало угрожающий визг машины, хотя и слабее, и я выскочил из дома в пижаме.

Там была Эмли, растрёпанная, дико расхаживавшая туда-сюда, — её единственное яйцо чудесным образом вылупилось всего за десять часов. Крошечный одинокий жёлтый комочек пуха семенил позади, как мог, следуя за матерью. Что же тогда сталось с положенным сроком высиживания? На миг это показалось почти знамением, и я едва не присоединился к Эмли в её жутком изумлении, как вдруг понял, в чём дело. Вирджинец взял яйцо у курицы, что сидела на кладке уже три недели.

Я поспешно оделся, слыша исступлённые вопли Эмли. Они звучали непрерывно, без заметной паузы для дыхания, отмечая её беспорядочный путь взад и вперёд через конюшни, проулки и загоны. Пронзительный этот переполох выгнал всех нас поглядеть на неё, а в курятнике я обнаружил, что новый выводок появляется на свет точно по расписанию.

Но это естественное объяснение невозможно было донести до обезумевшей курицы. Она продолжала носиться по всему подворью, её косой хвост с одним нелепым пером колыхался на бегу, крепкие ноги ступали высоко, неестественным движением, голова была поднята так, что почти отделялась от шеи, а в ярко-жёлтом глазу читалось выражение большее, чем возмущение этим переворотом естественного закона. Позади неё, совершенно позабытый и заброшенный, тащился крошечный отпрыск. Она ни разу на него не взглянула. Мы занимались своими различными делами, и весь этот ясный, солнечный день неумолчный металлический крик пронизывал подворье. Вирджинец выставил ей еду и воду, но она не притронулась ни к чему. Рад сообщить, что цыплёнок поел. Не думаю, чтобы глаза курицы вообще видели, разве что так, как видят лунатики.

Жара спала из воздуха, и в каньоне начал проступать фиолетовый свет. Прошло уже много часов, но Эмли не унималась. Внезапно она взлетела на дерево и уселась там, всё ещё издавая свой шум; но в последнее время он поднялся на несколько нот выше, в тонкий, пронзительный уровень ужаса, и уже не походил на машину, ни на какой иной звук, что я слышал прежде или после. Под деревом стоял растерянный цыплёнок, попискивая и делая крошечные прыжки, пытаясь дотянуться до матери.