Вирджинец: Всадник равнин

— Что ж, — сказал он задумчиво, и тут его мысль сделала один из тех поворотов, за которые я его так любил, — надо бы Тейлору её показать. Вот бы кто в самый раз для Медвежьего ручья в учительницы сгодился!

— Не слишком-то она похожа на хозяйку харчевни в Медисин-Боу, — сказал я.

Он весело хмыкнул.

— Нет, об этих радостях Эмли знать не знает. Так у вас насчёт неё никакой догадки? А у меня вот есть. Полагаю, вылупилась она, может, после большой грозы.

— В большую грозу! — воскликнул я.

— Ну да. Не знаете разве про них, и что они с яйцами делают? Крепкая гроза с молнией да громом яйца портит, не дают им вылупиться. И полагаю, налетела такая, и все прочие яйца в кладке Эмли не вылупились, а вовсе испортились, а она вот не настолько испортилась, вот и смогла кое-как выжить. Только голова у неё, видать, некрепкая.

— Боюсь, что так, — сказал я.

— Намерения-то у неё пречестные, — заметил он. — Коли уж не выходит у неё нестись, так хоть высидеть что-нибудь хочет, стать матерью хоть как-нибудь.

— Интересно, каким по закону родством считается связь между курицей и цыплёнком, которого она высидела, но не снесла? — полюбопытствовал я.

Вирджинец не удостоил это легкомысленное замечание ответом. Он серьёзно оглядывал широкий пейзаж, с виду безо всякого внимания. Он неизменно замечал дичь раньше меня и уже спешивался, пригнувшись среди полыни, пока я всё ещё вытаскивал левую ногу из стремени. Мне удалось убить антилопу, и мы поехали домой с головой и задними четвертями.

— Нет, — сказал он. — Точно гроза, а не одиночество. А вам самому как одиночество?

Я сказал ему, что мне оно по нраву.

— Я бы теперь без него жить не смог, — сказал он. — Оно у меня уже в крови. — Он повёл рукой над необъятным пространством земли. — Ездил как-то домой родню повидать. Матушка медленно угасала, и хотела меня рядом. Прогостил год. Но эти виргинские горы уже не радовали меня по-прежнему. Когда её не стало, простился я с братьями и сёстрами. Мы друг друга неплохо любим, но, полагаю, не вернусь я больше.

Мы застали Эмли восседающей на россыпи зелёных калифорнийских персиков, которые судья привёз с железной дороги.

— Я больше на неё не сержусь, — сказал я. — Мне её жаль.

— А мне давно её жаль, — сказал Вирджинец. — Уж больно она петухов этих ненавидит. — И он сказал, что собирает целую коллекцию всяких предметов, которые заставал её высиживающей.

Но яичное производство Эмли внезапно оборвалось однажды утром, и её неоспоримая энергия обратилась в новое русло. Индюшка, сидевшая в погребе для корнеплодов, объявилась с двенадцатью детёнышами, а почти одновременно с этим появилось и семейство бентамок. Эмли важно разрывала землю в загоне Паладина, когда племя новорождённых бентамок прошествовало мимо по проулку, и она заметила их сквозь жерди. Она пересекла загон бегом и перехватила двух цыплят, что несколько отстали от своей настоящей мамаши. Их она вознамерилась присвоить и повела себя высокомерно с бентамкой, которая была меньше и потому вынуждена была отступить с всё ещё многочисленным семейством. Я вмешался и всё уладил; но улаживание оказалось лишь временным. Через час я увидел Эмли, чрезвычайно занятую ещё двумя бентамками, водившую их повсюду и заботившуюся о них с усердием, которое, должен признать, казалось вполне действенным.

И тут случился первый инцидент, заставивший меня заподозрить, что она тронулась умом.

Она прошествовала со своими приёмышами за кухню, где одна из оросительных канав текла под изгородью с сенокосного поля, снабжая дом водой. На некотором расстоянии вдоль этой канавы, на поле, в короткой недавно скошенной стерне, находились двенадцать индюшат. И снова Эмли сорвалась с места, точно олень. Она бросила ошеломлённых бентамок позади. Одним прыжком своих крепких синих ног она перескочила канаву, пронеслась над травой и оказалась среди индюшат, где с материнским инстинктом, столь же неразборчивым, сколь и безрассудным, попыталась увести часть из них прочь. Но эта другая мамаша бентамкой не была, и через несколько минут Эмли была полностью разбита в своей попытке обзавестись новой разновидностью семейства.

Это зрелище наблюдали мы с Вирджинцем вдвоём, и оно его доконало. Он молча отправился в барак, один, и сел на койку, а я тем временем отвёл покинутых бентамок обратно к их кругу.

Я часто задумывался, что думали обо всём этом прочие птицы. Некоторое впечатление на них это, несомненно, произвело. Мысль эта может показаться неразумной тем, кто никогда пристально не наблюдал за иными животными, кроме человека; но я убеждён, что всякое сообщество, разделяющее некоторые из наших инстинктов, разделяет и некоторые из вытекающих чувств, и что у птиц и зверей есть свои условности, нарушение которых их поражает. Если в эволюции вообще есть смысл, это представляется неизбежным. Во всяком случае, курятник был выбит из колеи на несколько следующих дней. Эмли то тревожила бентамок, то индюшат, и несколько из последних умерли, хотя я не решусь утверждать, что это было следствием её неуместных забот. Тем не менее я всерьёз подумывал запереть её, пока выводки хоть немного не подрастут, когда случилось ещё одно событие, и всё внезапно успокоилось.

Судейская рыжая собака породы сеттер явилась однажды утром, виляя хвостом. У неё родились щенки, и теперь она повела нас туда, где они были устроены — между полом одного из строений и полой землёй под ним. Эмли восседала на всём выводке целиком.

— Нет, — сказал я судье, — я не удивлён. Она способна на что угодно.

В своём новом выборе потомства эта курица наконец повстречала недостойную родительницу. Сеттерше наскучили собственные щенки. Нора под домом казалась ей тёмным и однообразным жилищем в сравнении со столовой, а наше общество — куда более живительным и отзывчивым, чем общество её детей. Изнеженное общение с нашим высшим родом развило её собачий разум сверх естественного уровня и превратило её в противоестественную, нерадивую мать, вечно забывающую о детской ради мирских удовольствий.