Вирджинец: Всадник равнин

— Да, — сказал Вирджинец, — забавно. Даже яйцо у неё повело себя не как у прочих. — Он помолчал, оглядывая широкую, смягчающуюся к вечеру равнину с тем небрежным выражением серьёзности, что было ему так свойственно. Затем поглядел на Эмли на дереве и на жёлтого цыплёнка.

— Не так уж это, к чёрту, смешно, — сказал он.

Мы пошли ужинать, а выйдя, я нашёл курицу лежащей на земле, мёртвой. Я отнёс цыплёнка к семейству в курятнике.

Нет, это было уже не совсем смешно. И я не стал думать о Вирджинце хуже, застав его тайком копающим маленькую ямку в поле для неё.

— Хоронил я тут иных граждан, — сказал он, — коих уважал меньше.

А когда пришло время мне покидать Санк-Крик, последними моими словами Вирджинцу были: «Не забывайте Эмли».

— Едва ли забуду, — отозвался ковбой. — Она — прямо-таки притча.

Кроме тех случаев, когда он впадал в свои родные обороты речи (которые, как мне сказали, его скитания почти вовсе стёрли, пока в тот год визит домой не оживил их снова в его речи), он уже давно оставил своё «сэр» и все прочие преграды между нами. Мы стали настоящими друзьями и обменялись многими признаниями — и плотскими, и духовными. Он даже зашёл так далеко, что пообещал писать мне новости с Санк-Крика, если я буду время от времени присылать ему пару строк. У меня теперь много его писем. Правописание в них со временем стало безупречным, а поначалу было немногим хуже, чем у Джорджа Вашингтона.

Сам судья отвёз меня к железной дороге другим путём — через горы Боу-Лег и на юг, через ранчо Балаама и Драйбоун, к Рок-Крику.

— Буду очень скучать по дому, — сказал я ему.

— Приезжайте дёргать за шнурок звонка, когда только пожелаете, — велел он мне. Как бы я хотел этого! Ни одна страна лотоса не околдовывала сердце человека сильнее, чем Вайоминг очаровал моё.

Глава VII Через две зимы

«Дорогой друг [так той весной писал мне Вирджинец], Ваше письмо получил. Плохое, видать, дело — хворать. В тот раз, как меня подстрелили у Каньяда-де-Оро, я бы тоже занемог, будь рана чуток пониже, али будь я большим любителем выпить. Поправитесь, коли бросите городскую жизнь да поедете со мной на охоту, скажем, в августе, али в сентябре, тогда как раз лось бархат с рогов сбросит.

Дела мои здесь сейчас не радуют, и я решил дело это уладить — снявшись с места. Но повидать вас был бы рад. Мне бы в удовольствие было, не в обузу, показать вам лосей вдоволь да подкрепить ваше здоровье. Я судье не плачусь и никаких жалоб не завожу. Захочет обратно меня — когда проглотит малую толику времени. Это лучшее лекарство, какое я знаю.

Теперь отвечу на ваши вопросы. Да, курица Эмли, может, локо-травы наелась, коли куры её едят вообще. Я только у скота да лошадей от локо-травы отраву видал. Нет, школу ещё не построили. На Медвежьем ручье все горазды языком молоть. Нет, Стива не видал. Он тут, поблизости, да мне его жаль. Да, был в Медисин-Боу. Приняли меня, как я того желал. Помните того малого, с кем я в покер играл, а ему не понравилось? Он теперь работает на верхнем ранчо, у Тен-Слипа. Ничего он собой не представляет, окромя как против слабаков. У дядюшки Хьюи двойня родилась. Ребята его было подразнили насчёт этого, да я думаю, всё ж его дети. Ну вот, это всё, что знаю на сегодня, и хотел бы повидать вас пока что , как говорят в Лас-Крусес. Незачем вам хворать».

Остаток письма был посвящён обсуждению наилучшего места для встречи, если бы я решился присоединиться к нему для охоты.

Охота та состоялась, и в течение недель, что она продлилась, было сказано кое-что, объяснившее чуть полнее затруднения Вирджинца на ранчо Санк-Крик и причину, по которой он покинул своего превосходного хозяина, судью. Сказано было немного, по правде говоря: Вирджинец редко тратил много слов на собственные беды. Но выяснилось, что из-за некой ревности к нему со стороны старшего работника, или его помощника, он то и дело оказывался исполняющим чужую работу, но в обстоятельствах, устроенных настолько искусно, что ни признания, ни платы за неё он не получал. Он не собирался опускаться до ябедничества. Потому его сметливый, наделённый предвидением ум подсказал простейший выход — уехать вовсе. Он рассчитывал, что судья Генри постепенно поймёт связь между его отъездом и прекращением того исправного труда, что прежде исполнялся. По истечении разумного срока он намеревался снова объявиться в окрестностях Санк-Крика и ждать последствий.

О Стиве он не пожелал сказать больше того, что уже написал. Но ясно было, что по некоей причине эта дружба прекратилась.

Денег за свою работу во время охоты он наотрез отказался принять, уверяя, что не заслужил даже платы за свой стол. А экспедиция завершилась в непроезжем уголке Йеллоустонского парка, близ каньона Питчстоун, где он, юный Лин Маклин и прочие стали свидетелями печальной и страшной драмы, о которой рассказано было в другом месте.

Его провидческий ум верно предугадал ход событий на Санк-Крике. Единственное, чего он не предвидел, — какое впечатление произведёт его поведение на судью.

К исходу той зимы судья с супругой отправились на Восток. Через них многое и открылось. Вирджинец вернулся на Санк-Крик.

— И, — сказала миссис Генри, — он бы никогда от вас не ушёл, будь моя воля, судья Генри!

— Нет, госпожа судья, — возразил её муж, — уж это я знаю. Ведь вы всегда ценили в мужчине приятную наружность.

— Разумеется, ценила, — со смехом призналась дама. — И то, как он, бывало, приводил мне лошадь, с так тщательно расчёсанными прядями чёрных волос и тем синим пятнистым платком, так эффектно повязанным на шее, — мне этого очень не хватало после его отъезда.

— Благодарю за предостережение, дорогая. У меня есть планы, которые впредь будут держать его в отлучке довольно постоянно.

А затем они заговорили серьёзнее.

— Я всегда знала, — сказала дама, — что вы обрели сокровище, когда этот человек появился.

Судья рассмеялся.

— Когда до меня дошло, — сказал он, — как искусно он заставил меня осознать ценность его труда, лишив меня этого труда, я усомнился, безопасно ли будет брать его обратно.

— Безопасно! — воскликнула миссис Генри.

— Именно безопасно, дорогая. Ибо, боюсь, он почти так же хитёр, как я сам. А это довольно опасно в подчинённом. — Судья снова рассмеялся. — Но его поступок в отношении того человека, которого зовут Стивом, меня успокоил.