Страница 3 из 27
И снова здоровяк поднял флягу и пил долго и жадно. Утерев рот тыльной стороной волосатой ладони и вернув флягу на место, он повернулся к соседу — голубые глаза его блестели неподдельным одобрением. Задумчиво почесав затылок, он сказал: «И всё из-за того, что захотелось мне вкусить благ да радостей цивилизации снова, после трёх долгих месяцев в том чёртовом изыскательском лагере, — что есть право всякого здорового человека с деньгами в кармане».
Возчик тихо рассмеялся. «Уж ты вкушал их, это точно, да вдоволь».
Тот взглянул на него с пробудившимся интересом. «Ты там был?» — спросил он.
«Малость», — последовал лаконичный ответ.
Ирландец снова озадаченно почесал затылок. «Совсем не припомню. Была там, случаем, какая заваруха?»
Тот усмехнулся. «Малость пошевелились, было дело».
Патрик Муни кивнул головой. «Ага: обычно так оно при таких обстоятельствах и бывает. А полиция там, само собой, была — один, а то и двое?»
«Пятеро», — сказал человек с вожжами, мягко.
«Пятеро! Матерь Божья! Не ударил я в грязь лицом. И фургон у них был? Само собой — пятеро полицейских пешком отродясь не ходили. Один бы, может, и пришёл, кабы удобно было, но пятеро — никогда! Скажи мне, приятель, кто ж ещё был на этом празднике? Нет — постой-ка минутку!» — перебил он сам себя. — «Эти самые копы малость освежают мне память. Не было ль там ещё компании матросов с одного из тех больших кораблей?»
Возница кивнул.
Тот, довольный успехом своих умственных усилий, продолжал: «Ага — а я мирно попивал вместе с ними, покуда кто-то не отпустил наглое замечание насчёт моей наружности, а не то моих предков, уж не упомню чего именно. Но ты-то где был?»
«Ну, видишь ли, — принялся объяснять возница на свой неспешный лад, — дело было так. Тот самый салун был битком набит матросами, все, кроме тебя да меня. Я изрядно любовался, как ловко ты управлялся с тем здоровяком, что открыл собрание, а заодно и с двумя его дружками, что вызвались его поддержать. Работа была что надо. Остальная толпа сбилась в одном конце зала, и когда ты начал держать речь перед этим собранием, так сказать, о нравах, характере, обычаях и воспитании матросов вообще и присутствующей компании в частности, я сразу смекнул, что ты откусил больше, чем сможешь прожевать. Никак не годилось, чтобы один человек управился с целой этой оравой голыми руками, так что я подобрался поближе, изрядно наслаждаясь твоими речами, а когда началась давка к скамье кающихся, я развернулся во всю ширь и взял на себя команду над всей этой сумятицей мигом. Тут я и сделал своё маленькое предложение. Я сказал им, что, будучи единственным на всех этих подмостках, кто не матрос и не ирландец, я почитаю своим долгом судить эту тризну, так сказать, и что ставки двадцать к одному, не считая ножей, идут решительно вразрез с моими убеждениями. К тому же, будучи единственным незаинтересованным зрителем, я имею свои права. Тогда я предложил поставить всё, что у меня было, деньга в деньгу, что ты управишься со всей оравой, беря их по двое зараз. Знал я, что ставки немалые, но приметил я, что те трое, что открыли собрание, всё ещё пребывали под влиянием. Больше того, я взял на себя присмотреть, чтоб условия соблюдались добросовестно».
«Матерь Божья, вот так гулянка!» — вклинился ирландец. — «А я-то, пьяный, ничегошеньки толком не помню! Ставку-то они приняли? Ах ты, обожжённый солнцем чёртов сын — приняли, а?»
«Ещё как приняли», — протянул возница. — «Я держал их всё время под прицелом».
«Ура! И справился я? Скажи скорей — справился я? Само собой, справился бы, кабы ничего не стряслось».
«Ты уложил первую пару прямо на трёх, а тут подоспела полиция и остановила игру, и ставки отменились».
«Прикрыли заведение?»
«Забрали тебя да меня».
«Само собой, забрали бы нас двоих. Уж эта полиция Сан-Фелипе знает своё дело. Но как же они это провернули?»
«Тут я подробностей не упомню, потому как временно вышел из строя, когда меня кто-то огрел сзади дубинкой. Очнулся уже в камере с тобой».
Ирландец потёр затылок. «И то верно, у меня самого шишка на макушке имеется, что как раз это дело и объясняет. Но каким же чёртом занесло нас сюда, в это богом забытое ничейное место? Дай мне ещё табачку да расскажи, коли можешь».
Возница передал кисет и, снова остановив упряжку на отдых, скрутил самокрутку для себя. «Дело простое, — сказал он. — Это вот упряжка Джефферсона Уорта. Он хотел, чтоб я нынче утром отправился домой, вот и вызволил меня. Не знаю уж, как он это устроил; мало кто вообще знает, как Джефферсон Уорт всё устраивает. Был с ним один человек, что тебя знавал, а поскольку мне не шибко хотелось бросать тебя при таких обстоятельствах, мистер Уорт всё уладил и для тебя тоже, а после мы просто взяли да и закинули тебя в фургон и повезли с собой. Мистер Уорт с тем человеком да его пареньком едут следом на двуколке. Нагонят нас там, где встанем лагерем на ночь. Скажу прямо, изрядно я подивился твоему духу да удали — и, приглядевшись к той компании полицейских, сразу смекнул, что твои таланты в этих краях Сан-Фелипе ещё долго будут пропадать зазря. В Рубио-Сити тебе места найдётся вдоволь, покуда снова не получишь расчёт. А коли не по нраву тебе такое устройство, придётся тебе, видно, подкрепить давешние слова делом, и посмотрим, отвезёшь ли ты этот караван обратно в Сан-Фелипе, или я довезу его до Рубио-Сити».
Ирландец смачно сплюнул через колесо. «Ну, ты джентльмен с должными понятиями, хоть я, как правило, и держусь того, что невежливо носить пистолет. Но, в конце концов, дело вкуса, и я готов признать, что бывают случаи. Как бы то ни было, обращаешься ты с ним изящно да с умом. А кулаками, палками, ножами ли, ружьями — вот что отличает мужчину от прочих. Не Патрику Муни винить джентльмена за манеры, в коих он не виновен из-за скверного воспитания. Коли не возражаешь, скажи, как тебя кличут? Не настолько я нескромен, чтоб выспрашивать твоё имя. Довольно будет и того, как тебя кличут».
Тот рассмеялся. «Зовут меня Джо Бреннин. Кличут Техасским Джо — Тексом, для краткости».
«Молодчина, Текс! Похож ты, дьявол меня подери, на вяленую селёдку, да только рыба эта неплохая, и в тебе тот самый дух имеется. Как тут не быть похожим — Бреннин да Техас, это ж имена, что мужика через саму преисподнюю протащат. Но скажи мне вот что — кто ж это такой, что меня знает?»