Страница 2 из 27
Прежде чем эхо выстрела успело стихнуть, из глубины фургона вырвался яростный, нечленораздельный рёв. За рёвом хлынул поток брани, произнесённой безошибочно ирландским говором. Возница, вгонявший в барабан свежий патрон, поднял глаза и увидел человека, что, ухватившись за спинку заднего сиденья, неверными движениями поднимался на ноги.
Ирландец, стоявший теперь и свирепо глядевший на того, кто столь бесцеремонно разбудил его, был без шляпы и без куртки; клочья сена приставали к грязной рубахе, распахнутой на волосатой шее, — и являл собою фигуру примечательную. Его тяжёлое тело держалось на ногах, точно на столбах; широкие плечи и глубокая грудь, с руками под стать ногам, были так огромны, что казались почти нелепыми; круглая голова с копной взлохмаченных рыжеватых волос сидела на толстой бычьей шее, а по всем крупным его костям буграми и узлами перекатывались твёрдые мышцы. Нетвёрдая стойка, красное небритое потное лицо и налитые кровью сердитые глаза говорили сами за себя о причине такого сна в столь неудобных условиях. Молчаливый возница разглядывал своего грозного пассажира спокойными глазами, в тёмной глубине которых, казалось, таилась тайна многих тихих ночей под тихими звёздами.
Голосом, что рокотал из его волосатой груди — хриплым, угрожающим рычанием, — ирландец потребовал: «Какого ж чёрта тебе занадобилось нарушать покой этаким гвалтом? Да за глоток воды я бы к тебе сам своими руками подобрался».
Спокойно опустив револьвер в кобуру и указав на флягу, что висела на боку фургона, притянутая брезентовым ремнём к пружине сиденья, тот протянул мягко: «Вон вода. Угощайся, приятель».
Гладиатор без единого слова потянулся за флягой и огромными волосатыми лапищами поднёс её к губам. Сделав глоток невероятной длины, он испустил долгий вздох и утёр рот тыльной стороной ладони. Затем снова обратил свирепый взор на возницу, точно желая разузнать, что за человек перед ним, столь бесцеремонно бросивший вызов его угрозе.
Ирландец увидел человека высокого и худощавого, но той жилистой, крепкой и гибкой сухопарости, что придавала ему вид, будто самим ветром и солнцем вытесан. Он тоже был без куртки, но носил незастёгнутый жилет поверх свободной грубой рубахи. Красный платок был небрежно завязан на шее. С его широкополой высокой шляпой, грубыми штанами, заправленными в высокие сапоги, кожаными манжетами на запястьях и небрежно подпоясанным патронташем с длинным сорок пятым, весь его наряд выражал вольную свободу диких земель, а тёмное худое лицо, оттенённое чёрными как смоль волосами и длинными прямыми усами, хранило облик широких, выжженных солнцем равнин.
С хмыканьем, в котором могло звучать как одобрение, так и презрение, ирландец повернулся и, порывшись в фургоне, извлёк жалкое подобие шляпы. Затем, наклонившись снова, на сей раз между тюками сена, поднял куртку — достойную пару шляпе. Тщательно он ощупал карман за карманом. Поиски его увенчались короткой глиняной трубкой и половиной спички — не более. С усилием он обшарил карманы штанов. Затем снова обыскал куртку, бормоча себе под нос обрывки фраз, от того не менее выразительные, что были незакончены: «Куда ж, дьявол его дери… Ну не дела ли… Вот уж…» С характером, не улучшившимся от такой потери, он с досадой швырнул одежду наземь и сердито поднял глаза. Молчаливый возница как раз протягивал ему кисет с табаком.
Ирландец, снова хмыкнув, забрался под пустое сиденье и, тяжело перелезая через спинку переднего, грузно уселся рядом с возницей. Не спеша, обстоятельно набив трубку, он вернул кисет владельцу и чиркнул половинкой спички о свою похожую на столб ногу. Заслонив ладонями крохотный огонёк, прежде чем поднести его к трубке, он задумчиво заметил: «Ну и отчаянный же ты дурак — этак нарушать мой честный сон, паля из своей пушки. Есть у меня мысль проучить тебя за подобное безобразие». Последнее слово потонуло в громких, чмокающих затяжках — он раскуривал огонь в чашечке трубки под самым носом.
Пока ирландец повторял свою угрозу, возница ловким движением скрутил самокрутку и, наклонившись как раз вовремя, поделился огарком спички со своим ворчливым соседом. В тот миг голубые глаза над трубкой встретились прямо с чёрными глазами над самокруткой, и слабый огонёк одобрения ответил серьёзному взгляду понимания.
Собрав вожжи и тщательно их разобрав, возница обратился к упряжке: «Эй, Бак! Молли! Джек! Пит!» Мулы дружно налегли. И снова тишину древних, как мир, холмов разбил дребезжащий грохот тяжело окованного фургона да звон и стук подкованных копыт.
Ирландец с невозмутимым видом посасывал короткую трубку, сиденье фургона тяжело оседало под его весом на каждом толчке колёс, а из-под истрёпанных полей его шляпы свирепые глаза озирали дикий пейзаж, время от времени искоса поглядывая на своего молчаливого, безучастного соседа.
Упряжку снова остановили передохнуть на тяжёлом подъёме. Долго и внимательно ирландец озирался вокруг, а затем, резко повернувшись к всё ещё молчаливому вознице, целую минуту смотрел на него, прежде чем произнести с нарочитой, шутливой церемонностью: «А может, сэр, коли уж вы этакий адский говорун, не утомит ли вашу словесную мощь сверх всякой меры, коли осмелюсь я спросить, что за чёртово место это такое?»
Мягкий, неспешный говорок другого ответил: «Само собой. Это вот Ничьи горы впереди».
«Ничьи, значит; да оно и похоже. А куда, говоришь, ты путь держишь?»
«Мы держим на Рубио-Сити. Это вот старая тропа Сан-Фелипе».
«Ага! Стало быть, едем мы в Рубио-Сити, вот оно как? Мне-то это всё равно что нигде вовсе. Ну что ж, любопытная новость. Едем мы в Рубио-Сити. Может, соблаговолите объяснить мне, сэр, как я вообще сюда попал?»
«А то как же. Ты сюда попал в этом вот фургоне, из Сан-Фелипе».
От протяжного ответа горячая кровь бросилась в лицо вспыльчивому ирландцу, и жилы на его толстой шее вздулись, точно готовые лопнуть. «Меня зовут вовсе не Майк, а Патрик Муни!» — взревел он. — «У меня две добрых глаза в голове, чтоб самому разглядеть твой чёртов старый фургон, и уж тем более две добрых руки, чтоб разломать тебя на куски за этакую наглую вяленую селёдку, что возомнила, будто может увозить меня куда вздумается, похитивши без моего на то согласия. За глоток воды я бы к тебе…» Он резко обернулся, потому что возница спокойно указывал в конец сиденья. «Это что? Что там такое?» — потребовал он.
«Вода», — протянул темнолицый. — «Не думаю, чтоб ты выпил её всю в тот раз».