Страница 14 из 27
«Но мне они нужны не для себя», — быстро продолжила Барбара, улыбаясь им обоим. — «Они нужны для той бедной мексиканской семьи, что возле фургонного двора, — для Гарсиа. У Пабло сломало ногу в шахте, вы же знаете, и некому присмотреть за его матерью да детишками. Кто-то должен о них позаботиться».
Их прервал клерк, что подал банкиру бумагу. «Готово к вашей подписи, сэр».
Лицо Джефферсона Уорта снова стало холодной серой маской. Методично он вывел своё имя на документе. Затем сказал клерку: «Выдайте мисс Уорт столько денег, сколько она пожелает».
Служащий с улыбкой ответил: «Слушаюсь, сэр», — и удалился.
Барбара повернулась, чтобы идти следом. «До свиданья, мистер Уилер. Передайте миссис Уилер, что скоро я заеду её проведать. Не забыла я то доброе пахтанье, знаете ли».
«До свиданья, мисс Барбара, до свиданья! Передам жёнке. Мы вам всегда рады».
Фермер не сумел бы сказать, что лицо Джефферсона Уорта переменилось или что голос его хоть на тон изменился, когда они снова обратились к делу. «Полагаю, мы вас на этот раз устроим, Уилер. Шестьдесят дней, говорите? Лучше уж возьмите на девяносто, чтоб не жаться со сбытом урожая».
Быстро вороной конь нёс Барбару через улицы к окраине города, где саманные домишки прежних времён вперемешку с палатками да лачугами всех видов и мастей были разбросаны в беспорядке до самого края голой Месы. За фургонным двором Барбара повернула Пилота к побелённому домику, что стоял особняком на самой окраине. Её приближение возвестили громким лаем тощая собака да радостные крики троих полуголых мексиканских детишек; и когда конь остановился, в низком дверном проёме показалась женщина.
«Буэнос диас, сеньорита», — окликнула она; затем, всё ещё на родном языке: — «Мануэль, прими коня у сеньориты. А ты, Хуанита, прогони эту псину. Не гоже так гостью встречать. Заходите, заходите, сеньорита. Благослови вас Господь за то, что вы добрая подруга бедным. Заходите же».
Всё в этом жилище, хоть и хранило безошибочные знаки бедности, было чисто да прибрано, а манера самой женщины, хоть и уважительная и тепло признательная, хранила достойное самоуважение. В углу комнаты, на грубой постели, лежал молодой мужчина.
Девушка ласково ответила на приветствие женщины по-испански и, подойдя к постели, заговорила, всё на том же мягком, певучем южном наречии, с мужчиной. «Как ты сегодня, Пабло? Нога-то заживает как надо?»
«Си, сеньорита, спасибо», — ответил он, и тёмное лицо его засветилось радостью и благодарностью, а глаза глядели на неё с выражением немой преданности. — «Да, думаю, заживает понемногу. Да только медленно это, и тяжко лежать здесь, ничего не делая для матери да детишек. Бог знает, что бы с нами сталось, кабы не ваша доброта. Сеньорита — ангел милосердия. Нам вовек не отплатить».
Люди эти были из тех работящих бедных мексиканцев, что получше. Отец умер, а Пабло, старший сын, единственный кормилец маленькой семьи, был покалечен на шахте недели две назад. Барбара навещала их каждые несколько дней, заботясь об их нуждах, как заботилась она и о многих других достойных бедняках Рубио-Сити. За эту работу Джефферсон Уорт без единого вопроса давал ей столько денег, сколько она просила, и часто, на свой холодный лад, выказывал участие к этому делу, порой даже сообщая ей о тех или иных случаях, что доходили до его сведения. Так дочь банкира прослыла ангелом милосердия и была горячо любима тем самым сословием, что страшилось и проклинало её отца.
Немного времени девушка провела с Пабло и его матерью, беседуя бодро и ободряюще, с пониманием расспрашивая об их нуждах. Затем, вложив золотую монету в руку женщины и пообещав приехать снова, она попрощалась с ними — «Адьос».
Недолгий отрезок пути Барбара теперь следовала по старой тропе Сан-Фелипе, по которой её, ещё младенцем, привезли её друзья к дому Джефферсона Уорта. Но там, где старая дорога пересекает железнодорожные пути и ведёт на северо-запад, в Королевскую Впадину, девушка повернула направо, к концу той гряды низких холмов, что окаймляют пустыню.
Покуда её конь взбирался по долгому пологому склону лёгким размашистым галопом западной верховой лошади, вид становился всё шире и шире. Солнце изливало свой поток белого света на широкую Месу, а вдали, всё расширяясь, лежала Королевская Впадина, точно волшебный, вечно меняющийся океан мягких красок. Ближе впереди стояли холмы, бурые и рыжеватые, с синими тенями в каньонах, что переходили в розовое, лиловое и пурпурное по мере того, как тянулись длинной чередой к высоким, увенчанным снегом стражам Перевала. Вдали от города с его многочисленными запахами сухой воздух бодрил, точно вино, и доходил до неё, напоённый духом выжженных солнцем, обдуваемых ветром равнин. Девушка глубоко вдыхала. Щёки её пылали — глаза сияли. Даже конь, точно уловив её настрой, изгибал шею и, в чистой радости бытия, то и дело притворялся, будто пугается чего-то, чего вовсе и не было.
У подножия первого низкого округлого холма Барбара повернула Пилота на северо-запад и велела ему стоять смирно. Теперь девушка сидела неподвижно в седле, глядя вдаль, на La Palma de la Mano de Dios. Именно к этому месту Барбара приезжала так часто, и теперь, глядя на мили и мили этой безмолвной, жуткой земли, лицо её становилось печальным и задумчивым, и во взгляде появлялось выражение, что, как порой говорил Провидец, напоминало ему саму пустыню.