Страница 6 из 16
Но на следующую ночь Фрэнк Хейли снова мирно читал, когда по лестнице раздались тяжелые, решительные шаги.
«Это ты, Джим?» --- спрашивал он.
«Ага, это я».
И Фрэнк Хейли довольно кивал головой и возвращался к чтению.
В комнату вошла Дот. Она сняла свою белую плиссированную юбку и яркий свитер. На ней было грязное и выцветшее платье, у которого были оторваны рукава. Нитки свисали из рваных разрывов и уныло тянулись по белой упругой коже рук Дот.
«Ты хорошо провела время, дорогая?»
«Да, Эдна пошла со мной, ты же знаешь. Мы плавали вверх по Гудзону на «Бирме».»
«Звучит очень мило», сказал отец Дот.
«Так и было».
Голубые глаза мистера Хейли вежливо ждали, не хочет ли Дот продолжить разговор. Прошло пятнадцать секунд молчания, и они решили, что нет, и с нетерпением вернулись к статье.
Дот развернула раздел газеты с ротогравюрными иллюстрациями и без интереса пробежала глазами по фотографиям некоторых светских людей, похоронам известного политика и новым обитателям Бронксского зоопарка.
В комнате было очень тихо. Дот отодвинула газету от себя и широко зевнула. Она подумывала о том, чтобы лечь спать, но Эдна передала ей сообщение для Джима. Доверять его отцу было небезопасно, ведь он исказил бы его до неузнаваемости. Оставить записку для Джима означало бы задеть чувства старика.
Дот ждала, нетерпеливо пиная толстый столб из золотистого дуба, на котором стоял стол. Ее отец поднял глаза от журнала.
«Ты царапаешь стол, Доти», --- сказал он укоризненно.
«Еще одна царапина ничего не изменит», --- ответила она.
Мистер Хейли продолжил чтение. Доти была совершенно права. Еще одна царапина не заметна была бы в этой джунглях перекрещивающихся следов, но детей все же нужно время от времени порицать.
Дот отодвинула свой стул от стола. Стул тоже был из золотистого дуба. Её мать считала, что для столовой идеально подходит именно золотистый дуб. Там стояли ещё два стула, похожих на тот, на котором сидела Дот. Один из них имел подлокотники и был папиным креслом. У южной стены стоял длинный, массивный буфет. Он был накрыт шарфом цвета экрю, а на нём с мстительным удовлетворением стояла красная стеклянная чаша.
Эта чаша представляла себе неясное, искажённое красное пятно, отражающееся на дверце фарфорового шкафа, стоявшего прямо напротив по другой стороне комнаты. Дот приняла эту комнату. Ей даже в голову не пришло, что красную чашу можно поставить на верх фарфорового шкафа, а на её место поставить голубую вазу. Вещи стояли там же, где стояли в доме на Лексингтон-авеню, и никто не подумал их переставить.
Мама умерла в том другом доме. Дот не помнила её. У неё была фотография на жести, на которой была запечатлена черноволосая девушка с большим ртом и пышной причёской «помпадур». Это была мама. Фотография была сделана на Кони-Айленде.
Рядом с ней гордо стоял элегантный молодой человек в котелке. Это был не папа. Папа был фотографом. Возможно, здесь и была романтика, но Дот этого не видела, и, вероятно, папа тоже уже не видел.
Дот смутно задавалась вопросом, как бы маме понравилась их квартира в Бронксе. Арендная плата выросла со времён мамы. Пятьдесят пять долларов платили Хейли, при том что Джим и папа жили вместе в одной комнате, и у них не было гостиной для приёма гостей. Не то чтобы к ним часто приходили гости, но бывали друзья Дот и время от времени какой-нибудь мужчина из ложи папы. Эдна была единственной, кто приходил навестить Джима, и Эдне было совершенно всё равно, что у них нет гостиной.
Второе зевка Дот прервала папа, который внезапно с ожиданием повернул голову в сторону прихожей. Дверь шумно распахнулась, и папа крикнул: «Это ты, Тим?
«Ага, это я».
На лице мистера Хейли отразилось облегчение. Дети были в безопасности дома. В поле зрения появился Джим. Он уже снял пальто и жилет и, проходя мимо, дергал за галстук, направляясь в комнату, которую делил с отцом.
Он был высоким и мускулистым. Его черты лица были грубыми и неровными. Когда он улыбался, Дот он нравился, но в большинстве случаев он был мрачно серьёзен, и она представляла его в машинном цехе в роли мастера, управляющего мужчинами с растрепанными волосами и потными лицами, и представляла, как они его ненавидят.
«Привет, малышка». Проходя мимо, он дернул Дот за волосы, и она последовала за ним в его комнату.
«Я ждала тебя», --- сказала она. «Эдна просила передать тебе, что завтра вечером к ней в гости придет её двоюродный брат Уилл. Она говорит, чтобы ты не приходил, если не готов быть с ним вежливым».
Джим бросил свое пальто на стул. Оно упало на пол, и ни один из них не поднял его.
«Ладно», --- сказал Джим.
«А ты всё-таки пойдёшь?»
Дот считала, что в качестве курьера она имеет право задавать вопросы.
«А тебе-то какое дело?»
«Никакого, наверное».
«Ты угадала». Джим был на одиннадцать лет старше Дот, и мог позволить себе быть настолько грубым, насколько хотел. «Убирайся отсюда. Пойду раздеваться».
Дот поспешно ушла. Теперь она могла свободно ложиться спать. Её миссия была выполнена. Она на секунду нерешительно задержалась в столовой, а затем подошла к радиоприёмнику. Это была единственная вещь в комнате, которая не была из золотистого дуба. Он был покрашен под красное махагони и имел три важно выглядящих ручки. Дот тихо приподняла крышку и заглянула внутрь. Ей хотелось посмотреть, как он устроен.
ГЛАВА III
«Сад Лотоса» с его яркими висящими фонарями и пряными местными ароматами напоминал веселый китайский праздник с необычной, пронзительной музыкой. Представлялись девушки с красными губами и темными глазами, покусывающие золотистые лаймы, странные восточные азартные игры и желтокожие юноши с черными шелковистыми волосами. Изысканный восточный колорит «Сада лотоса» подчеркивался декоративным присутствием его владельца. Герберт Йет Сим Ном --- самодовольное смешение Мотт-стрит и Таймс-сквер --- тихо пробирался по ресторану, распространяя свою утончённую дипломатичность среди поваров, официантов и любителей китайских и американских блюд в любое время дня и ночи.