Убежище

Глава третья

От забытья Кейт пробудила экономка, напомнив, что мистер Орм вернется завтра к ужину, и спросив, как он, по мнению Кейт, предпочитает оленину: под соусом из кларета или с желе. Завтра воротится отец; он уделит сервировке оленины долю внимания, какую, по его мнению, очевидно заслуживала любая деталь его удобства или комфорта. Не оленина, так что-нибудь другое; не экономка, так сам мистер Орм, распираемый впечатлениями от беседы с управляющим, заседания комитета в клубе или любого другого случая, который, поскольку произошел с мистером Ормом, становился событием. Кейт увидела, что попалась, как в силок, в неумолимую рутину бытия, и поняла, что окружающие безмятежно движутся по проторенной колее мимо развалин ее жизни; так спокойный взгляд природы созерцает местность, по которой пронесся ураган.

Жизнь катилась своим чередом и волокла за собой Кейт, привязанную к ее колеснице. Кейт не могла ни остановить ее бег, ни вырваться из пут и упасть — о, какое это было бы блаженство! — в темноту и небытие. Она должна тащиться дальше, изломанная на дыбе, но живая каждым волоконцем тела. Самое большее, на что она могла надеяться, — несколько часов отдохновения: не от ее собственных ужасов, но от давления претендующих на нее внешних обязательств. Полуденная передышка, пока палачи отдыхают, поленившись снова заковать жертву в цепи. Пока не вернулся отец, Кейт одна в доме и, решив вопрос с олениной, может одиноко мерить шагами пустые комнаты и поверять подушке затухающие толчки прошедшего землетрясения.

Когда туман в мозгу рассеялся, первым порывом Кейт было привычно потянуться к отношениям на грани возможного. Она хотела знать худшее; и ее, словно вспышкой молнии, озарило сознание, что хуже всего — зерно неизбежности в происшедшем. Когда Кейт это сформулировала, то сама содрогнулась: такой образ подразумевал, что под ее верой в Дениса с самого начала таилось сомнение, а это было неправдой даже в метафорическом смысле. Однако лишь потому, что ее воображение никогда по-настоящему не испытывало жениха. Кейт любила подвергать себя гипотетическим испытаниям, но почему-то в эти приключения ни разу не брала с собой Дениса. Теперь она увидела, что в чуждом мире он по-прежнему оставался самым знакомым для нее объектом. Ее история не напоминала печальную притчу о девушке, внезапно увидевшей возлюбленного без маски. С Дениса не сорвали маску; просто с ламп сняли розовые абажуры, и невеста впервые увидела его в беспощадно ярком свете.

Подобное разоблачение не меняет внешность человека, но безобразно утрирует даже самые милые черты, превращая улыбку в ухмылку, добродушный изгиб рта — в слабовольную дряблость. И именно в обвисшие линии предельного безволия перешло изящное лицо жениха Кейт. В ужасном разговоре, последовавшем за признанием Дениса, когда каждое слово прожектором высвечивало ход его душевных движений, Кейт больше всего потряс даже не сам поступок жениха; ее потрясло то, что его сознание уже стало пассивной поверхностью для канализации последствий. Словно ребенок поднес спичку к занавескам и стоит с разинутым ртом, созерцая огонь. Конечно, он ужасно нехороший мальчик, что играл со спичками, — но дальше этого ответственность ребенка не простирается. В истории с Артуром, где все было ошибкой с самого начала, — где в свое оправдание можно казуистически ссылаться на отсутствие безусловного эталона добродетели — было легко, единожды поскользнувшись, падать еще чуть-чуть ниже с каждой схваткой. Эта женщина была… о, эта женщина была… ну, того сорта, что паразитирует на подобных мужчинах. Артур в глубинах своего падения дошел до сожительства с ней, как доходят до пьянства или курения опиума. Он знал, что она такое… знал ее происхождение. Но он заболел, и она ходила за ним… Преданно ходила, конечно. Ей представился случай, и она его не упустила. Не успел Артур оправиться, как она уже затянула петлю — он пришел в сознание и обнаружил себя женатым. Такое бывает нередко. Если мужчина выздоравливает, он откупается от женщины и получает развод. Обычный порядок вещей — брак, отступные, развод. Иные из этих женщин сколачивают состояние, выходя замуж и разводясь ежегодно. Если бы только Артур выздоровел… Но вместо этого ему стало хуже и он умер. А женщина по неудачной случайности осталась вдовой, с ребенком на руках (чьим ребенком?) и прохиндеем-крючкотвором, работающим в ее интересах. Ее претензии были сформулированы коротко и ясно — вдовья часть, треть имения Артура. Но что если он никогда не собирался на ней жениться? Что, если ему расставили искусную ловушку, словно шулера — деревенскому недотепе в игорном притоне? В предсмертный час Артур признал этот брак, но признал и безумие этого брака. А когда Артур умер, когда Денис пришел осмотреться и навести справки, оказалось, что свидетели, если и были, рассеялись и найти их невозможно. Все дело держалось на признании Артура брату. Сказать, что признания не было, — и претензия уничтожена, а вместе с ней скандал, позор, пожизненное бремя в виде женщины и ребенка, влачащих имя Пейтон через бог знает какие бездны. Денис клялся, что подумал в первую очередь об этом, а не о деньгах. Деньги, конечно, тоже сыграли свою роль — совесть не позволила ему это отрицать, — но лишь во вторую очередь, он был готов поклясться. Он поклялся бы честью, но на этом слове поперхнулся, и лоб его побагровел.

Так, обрывками фраз, он обрушил на Кейт свою защиту: защиту импровизированную, собранную на ходу из лоскутов, чтобы замаскировать грубо инстинктивный поступок. Потому что Кейт, слушая, все яснее видела: никакой моральной борьбы в душе Дениса не происходило. Если бы не мрачная логика случая, возможно, он никогда не ощутил бы нужды в оправданиях. Если бы эта женщина, на манер всех подобных ей хищниц, побрела дальше в поисках свежей добычи, Денис вполне искренне мог бы поздравить себя с тем, что спас от ее когтей честное имя семьи и честное состояние. Лишь цена, заплаченная ею за подтверждение своей правоты, впервые встряхнула его и ошарашила, заставив задуматься о справедливости. Его совесть отзывалась только на давление конкретных фактов.