Убежище

Глава восьмая

Этот день запечатлелся у Кейт в памяти как длинная череда бесцельных часов: тупиков времени, заканчивающихся глухой стеной бездействия.

Ближе к обеду она вспомнила, что обещала знакомым ужинать с ними и поехать в оперу. Сперва ей показалось, что это соприкосновение с жизнью будет невыносимым; потом у нее не хватило духу запереться наедине со своим горем. В конце концов она поплыла по течению внешних событий, машинально проживая рутину дня и почти не осознавая происходящего.

Когда спустились сумерки, она сидела в гостиной. Принесли вечернюю газету, и беглый взгляд матери упал на абзац, будто напечатанный более броским шрифтом, чем все остальные. Заголовок гласил: «Новый музей скульптуры», а в заметке говорилось: «Художники и архитекторы — члены конкурсной комиссии — начнут рассмотрение проектов нового музея в понедельник, а завтра последний день, когда можно сдать чертежи. Конкурс вызывает живой интерес у публики, так как место, выбранное для нового здания, и необычно большая сумма, выделенная городом на строительство, предоставляют редкую возможность для демонстрации архитектурных талантов».

Мать откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Словно пробили часы, громко и неумолимо, отмечая, что истек некий невозвратимый срок. Ее охватило внезапное желание найти сына, упасть на колени и умолять его; одно из тех физических наваждений, для борьбы с которыми приходится напрягать мышцы тела, а не только мысли ума. Один раз мать даже вскочила — позвонить слуге, чтобы ей вызвали кеб; но вновь опустилась в кресло, дыша тяжело, как после схватки, и сжимая подлокотники, чтобы удержаться на месте.

— Мне осталось только ждать его… только ждать его… — услышала она собственный голос; и при этих словах вырвались на волю ее рыдания.

Наконец Кейт пошла наверх, чтобы одеться к ужину. Из зеркала на туалетном столике глянул призрак — ее изможденное лицо; мать наблюдала, как женщина в зеркале механически выполняет все приготовления к выходу в свет, одевается, словно без участия ее самой. Каждый мелкий жест резко выделялся на размытом фоне сознания; когда она говорила с горничной, голос казался необычно громким. Никогда еще в доме не было так тихо; впрочем, нет — однажды, единственный раз Кейт ощущала такую же тишину: это было, когда Дик, еще школьником, слег в лихорадке и мать сидела с ним в ночь кризиса. Тогда тишина была такой же глубокой и пугающей; и пока мать одевалась, у нее перед глазами стояло видéние той комнаты, кроватки, в которой лежал сын, его беспокойной головы, продавившей яму в подушке, его лица, такого осунувшегося и чужого под знакомыми веснушками. Она знала, что, может быть, сидит у смертного одра; врачи предупредили, что она должна быть готова. И в этой тишине ее душа боролась за сына, ее любовь осеняла его, как крылья, усилием воли перекачивая свою изобильную, бесполезную, ненавистную жизнь в его пустые жилы. И ей это удалось, она спасла его, поделилась с ним жизненной силой; и вместо незнакомого ребенка, над которым она бдела всю ночь, на рассвете она прижала к груди своего прежнего милого мальчика.

Та ночь когда-то казалась матери самой ужасной в ее жизни. Но теперь она знала: то была агония из разряда укрепляющих дух, страдание, после которого потраченные силы прибывают вчетверо. Сегодняшнее всенощное бдение она не сможет выстоять одна. Нужно бежать от его бесплодного уныния, найти укрытие в жизнях других людей, пока она не накопит мужества взглянуть в лицо собственной жизни. В опере, в ярких огнях антракта она оглядывала зал, удивляясь сквозь тупую боль собственного несчастья, как это другие люди могут ходить, и улыбаться, и ничего не чувствовать. Ей казалось, что все окружающее мучительное оживление внезапно сошлось в одну точку, и этой точкой было лицо Клеманс Верни. Девушка сидела напротив, в первом ряду заполненной зрителями ложи, так что фоном ей служила масса черных фраков, которая как бы бурлила, находясь в постоянном движении. Миссис Пейтон вдруг разгневалась на безмятежный жизнерадостный вид мисс Верни. Она забыла, что и сама болтает, улыбается, протягивает руку знакомым, заученно имитируя жизнь, пока ее настоящая душа разыгрывает свою трагедию за кулисами. Потом до нее дошло, что для Клеманс никакой трагедии нет. По расчетам девушки, Дик практически наверняка выйдет победителем; единственным несчастьем, мыслимым для мисс Верни, был его возможный провал на конкурсе.

Все время, пока шла опера, ощущение этой противодействующей силы, отрицающей все, во что верила сама миссис Пейтон, прожигало ей душу. Расстояние между ней и девушкой словно исчезло, окружающая толпа рассеялась, и они оказались лицом к лицу, наедине, в своей смертельной вражде. Наконец ощущение проигрыша и унижения стало невыносимо. Девица, нахальная победительница, словно дразнила миссис Пейтон, колола ей глаза своим видом, как символ ее поражения и собственной победы. Нет, лучше все-таки быть дома наедине со своими мыслями.

Отъехав от театра, мать припомнила, что всего за несколько улиц отсюда ее сын, возможно, ведет собственное всенощное бдение. Ей захотелось узнать, окончена ли его работа, проведена ли последняя черта. Кейт представила себе, как сын в одиночестве податливой сообщницы-ночи подписывает договор со злом, и ее охватил непреодолимый порыв. Надо проехать мимо конторы и посмотреть, горит ли еще свет в окнах. Мать не собиралась подниматься в контору, не смела, но, по крайней мере, она проедет недалеко от сына, невидимо разделяя его вахту и присутствуя на краешке его мыслей. Она опустила окно и сказала кучеру адрес.

Офисное здание высилось молчаливой темной громадой, но, запрокинув голову, мать увидела свет в знакомых окнах. Сердце екнуло, и пятна света расплылись от слез. Экипаж подъехал ближе, и мать несколько секунд сидела неподвижно. Потом кучер наклонился к ней, и она поняла, что он спрашивает, ехать ли дальше. Она попыталась выговорить «да», но губы не слушались, и она помотала головой. Кучер продолжал растерянно склоняться к ней, и наконец она уже не могла сидеть неподвижно перед этой вопросительной фигурой, открыла дверцу экипажа и вышла. Стоять на тротуаре было так же невозможно, и ноги сами привели ее ко входу в здание. Мать нашарила звонок и позвонила, смутно ощущая, что должна продемонстрировать кучеру некую логику действий. Дверь тут же открыл ночной вахтер и отпрянул, изумленный представшим пред ним сияющим видéнием. Узнав миссис Пейтон, которую раньше видел в здании днем, он попытался совладать с ситуацией, бормоча невнятные извинения.