Убежище

— Я приехала посмотреть, нет ли здесь моего сына, — кое-как выговорила она.

— Да, мэм, он здесь. Последнее время он здесь проводит все вечера, за полночь сидит.

— И мистер Гилл тоже с ним?

— Нет; мистер Гилл, он ушел вечером, я только-только заступил на дежурство.

Она взглянула вверх, в темный провал лестницы.

— Вы думаете, он там один?

— Да, мэм, я знаю, что он там один, потому как его люди ушли сразу после мистера Гилла, я видел.

Кейт быстро подняла голову:

— Тогда я пойду наверх, к нему.

Вахтер явно счел неуместным как-то комментировать такой необычный оборот дел, и вскоре мать уже поднималась по лестнице, шелестя и вспархивая во тьме, как ночная птица под балками чердака. Нужно было подняться на десять пролетов; преодолев очередной, миссис Пейтон каждый раз начинала задыхаться, и ей приходилось стоять неподвижно, прижимая ладони к сердцу. Стесненность в груди отступала, и мать снова начинала подъем — все выше и выше, и огромное темное здание спадало по сторонам, слой за слоем немых дверей и загадочных коридоров. Наконец она дошла до этажа Дика и увидела, что из-под его двери пробивается в коридор полоска света. Мать, задыхаясь, привалилась к стене. Тишина пульсировала в ушах. Даже сейчас еще не поздно повернуть назад. Миссис Пейтон склонилась в лестничный пролет, устремив взгляд вниз, в темноту, глубины которой озаряла лишь слабая лампочка вахтера. Затем повернулась и на цыпочках пошла к двери сына.

Там она опять замерла и прислушалась, пытаясь сквозь шум собственной крови в ушах различить хоть какие-нибудь звуки изнутри. Но тишину не нарушало ничто — можно было подумать, что кабинет пуст. Мать прижала ухо к двери, напрягая слух. Она знала, что сын никогда не работает подолгу сидя, и не понимала, почему не слышит его шагов у кульмана. На миг она решила, что он, может быть, уснул — но сон никогда не шел к нему после длительных умственных усилий: Кейт помнила, как бесконечно, часами, он ходил взад-вперед по комнате у нее над головой, вернувшись после ночной работы в конторе.

Она испугалась, что сын заболел. Ее охватила нервная дрожь, и она положила руку на ручку двери, шепча: «Дик!»

Шепот раздался громом в тишине, но ответа не было, и, выждав, она позвала снова. С каждым окликом тишина казалась все глубже; она смыкалась вокруг матери, загадочная, непроницаемая. Сердце билось короткими испуганными рывками; еще миг, и она закричит. Она сделала резкий вдох и повернула ручку двери.

Внешняя комната, личный кабинет Дика с красным ковром и креслами, озаренная приятным светом лампы, была пуста. Последний раз, когда мать была здесь, присутствовали также Дэрроу и Клеманс Верни, и мать сидела, укрывшись за сосудом с кипятком, и наблюдала за ними. Сейчас она выждала миг, и ее потряс слабый звук, донесшийся откуда-то еще; бесшумно проскользнув по паркету, она открыла дверь и встала на пороге рабочего зала. Здесь висели газовые лампы в зеленых абажурах, бросая круги света на огромный чертежный стол посредине. Стол и пол усеивали беспорядочно разбросанные бумаги — изорванные синьки, мятые кальки, содранные с кульманов во внезапном порыве разрушения; и среди этого хаоса, положив руки на стол и уронив на них голову, сидел Дик Пейтон.

Он будто не услышал шагов матери, и она стояла, глядя на него. Новый страх сжал грудь.

— Дик! — воскликнула она. — Дик!

Он вскочил и уставился на нее мутным взглядом. Но постепенно взгляд прояснился и в глазах загорелся свет узнавания.

— Ты пришла… Ты пришла… — Он протянул к ней руки; и она мгновенно приняла его в свои объятия, как в убежище.

— Я тебе нужна? — шепнула она, обнимая сына.

Он поднял на нее взгляд — усталый, запыхавшийся, сияющий чистым светом бегуна у финиша.

— Я знал, милая мама! — сказал он, странно улыбаясь, и ее сердце подпрыгнуло: она поняла.

Руки соскользнули с шеи сына, и она стояла, опираясь на него, робея до глубины души от только что сделанного открытия. Ибо, возможно, сын пока не хотел, чтобы она знала, что именно для него совершила.

Но он по-детски обнял ее, повел, усадил на один из жестких стульев между столами, а сам упал на колени на голый пол и зарылся лицом ей в ноги. Она сидела неподвижно, чувствуя тепло головы сына, и, едва касаясь, гладила его по волосам.

Какое-то время они оба молчали; потом он поднял голову и посмотрел на мать:

— Ты, конечно, знаешь, что со мной произошло.

Мать отпрянула, не желая вторгаться в жизнь сына хоть на волос дальше, чем он готов ее пустить. Она перевела взор с него на разбросанные по столу чертежи.

— Ты отказался от участия? — спросила она.

— Да… И более того.

Он поднялся с колен, волна эмоций схлынула, но в новообретенном спокойствии он стал еще ближе к матери, чем раньше в потрясении первого момента.

— Я сначала не знал, о многом ли тебе удалось догадаться, — тихо продолжал он. — Я пожалел, что показал тебе письмо Дэрроу; но не очень беспокоился, не думал, что ты заподозришь… что я способен этим воспользоваться. Я только недавно понял, что ты знаешь все. — Он взглянул на нее с улыбкой. — Я сам еще не знаю, как это понял, потому что ты просто замечательно умеешь скрывать свои мысли и ни разу не выдала себя ничем. Я просто почувствовал это по какой-то близости… как будто я не мог от тебя никуда деться… О, по временам мне казалось — лучше бы тебя не было поблизости… Когда я пытался отвернуться от тебя и посмотреть на дело с точки зрения других людей. Но ты всегда была рядом… Тебя не удавалось отпугнуть. И я устал от попыток оправдываться и переубеждать тебя. Ты не хотела никуда деваться, но и ближе не подходила. Только стояла и смотрела на все, что я делаю.

Он прервался и беспокойно зашагал вдоль длинной комнаты. Вернулся, подтянул стул и с глубоким вздохом опустился на него: