Убежище

Кейт сама проснулась рано, и когда спустилась вниз, ей казалось, что полдня уже прошло. Она впервые почувствовала ужасную пустоту в доме. Даже при самых длительных отлучках Дика что-то от него оставалось в комнатах: тончайшая пыль воспоминаний и ассоциаций, которой нужна была только искра материнской мысли, чтобы сложиться в осязаемый образ сына. Но теперь он словно изъял себя полностью, разорвав каждое волоконце, которым его жизнь соединялась с жизнью матери. Где раньше ощущалось его присутствие, теперь была лишь углубленная пустота; матери казалось, что из ее дома ушел совершенно чужой человек.

Миссис Пейтон бесцельно бродила из комнаты в комнату, пытаясь привыкнуть к их безлюдью. Она и раньше знавала подобное одиночество — в те годы, когда у большинства женщин сердце полно до краев; но то было давно, и одиночество тогда было не абсолютным — ведь Кейт надеялась, что оно еще заполнится чем-нибудь. Родился сын; ее жизнь обрела полноту; но теперь прилив опять отхлынул, и ей осталось только разглядывать голую бесплодную полосу ушедших лет. Потерянных! Вот смертельная боль, удар, от которого не излечиться. Ее вера и надежда были всего лишь болотными огнями, заманившими ее в пустыню, а ее любовь — тщеславной громадой, воздвигнутой на зыбучих песках.

Обходя дом, она пришла наконец в кабинет Дика наверху. Эта комната была полна его детством. Мать могла проследить всю жизнь сына по милым старым памяткам и остаткам детства, учебникам на забитых книгами полках, школьным фотографиям и спортивным кубкам университетских лет в коллекции более недавних сокровищ. Все его победы и поражения, восторги и дурачества оставили след в пестром хаосе этой теплой тесной комнаты. Везде мать видела касания собственной руки, отзвуки собственных шагов. Это она, она одна держала ключ от лабиринта, она одна могла проложить сыну путь сквозь сомнения и противоречия его прошлого; и душа ее восстала против мысли, что будущее сына больше не в ее власти. Мать упала на потертый стул и спрятала лицо в куче бумаг на письменном столе.