Убежище

Глава пятая

Полуночные терзания миссис Пейтон подытожились заключением, что в следующие несколько часов неопределенность так или иначе разрешится. Мать чувствовала, что этот день будет судьбоносным. Если Дик предложит показать ей чертежи, ее страхи окажутся беспочвенными; если он уклонится от обсуждения темы, значит, они оправданны.

Она оделась рано, чтобы наверняка застать сына за завтраком; но когда вошла в столовую, горничная доложила, что мистер Пейтон проспал и, позвонив, приказал подать ему завтрак наверх. Может, это предлог, чтобы избежать встречи с матерью? Она была недовольна собственной готовностью видеть предвестия в простейших мелочах; но, хоть и стыдилась своих сомнений, все же позволила им одержать верх. Она оставила дверь столовой нараспашку, чтобы непременно увидеть сына, если он спустится, пока мать будет завтракать. Затем она вернулась в гостиную и уселась за письменный стол, пытаясь заниматься какими-то счетами и в то же время прислушиваясь — не идет ли сын. Дверь гостиной она тоже оставила открытой; но наконец даже такое крохотное нарушение привычек показалось ей отклонением от обычно занимаемой позиции недеяния, и она встала и закрыла дверь. Она знала, что все равно сможет услышать шаги Дика на лестнице — он ходил быстрой, раскачивающейся походкой, совсем как отец, — но пока она сидела, прислушиваясь и пытаясь что-то писать, закрытая дверь казалась ей символическим отказом от участия в испытании сына, словно мать ожесточила свое сердце, когда была нужна ему больше всего. Что, если он спустится, захочет поговорить с ней, а закрытая дверь окажется препятствием? Гораздо меньшим препонам случалось поворотить ход событий в моменты неопределенности, когда душа держится на плаву меж приливом и отливом. Мать быстро вскочила, но стоило ей коснуться дверной задвижки, как на лестнице раздались его шаги.

Когда он явился в гостиную, мать уже успела вернуться за письменный стол и смогла обратить к сыну спокойное лицо. Он вошел торопливо, но за этой спешкой ощущалось какое-то противление: это снова была отцовская походка. Мать улыбнулась, но отвела взгляд, когда сын двинулся к ней; казалось, она снова переживает собственное прошлое, как больной в лихорадочном бреду заново проживает былое.

— Ты уходишь? — спросила она, бросая взгляд на шляпу, которую сын держал в руке.

— Да; я уже опаздываю. Я проспал. — Он замолчал и бесцельно оглядел комнату. — Не жди, я буду поздно. Не задерживай ужин ради меня.

Она невольно встрепенулась:

— Дик, ты перетрудишься… доведешь себя до болезни.

— Чепуха. Я бодр как никогда. Не придумывай.

Он привычно чмокнул мать в лоб и повернулся, чтобы уйти. В дверях он помедлил, и мать почувствовала, что душа его потянулась к ней и тут же отпрянула.

— До свидания, — бросил он и закрыл за собой дверь.

Мать села и принялась обдумывать положение заново, без полуночных страхов. Сын не вспомнил о ее желании увидеть чертежи; но что это означает? Может быть, он и не забыл о ее просьбе. Может быть, мать выискивает в самых обыденных вещах несуществующие смыслы, чтобы подтвердить свои опасения? Но эти соображения ее не убедили: она знала, что досконально понимает происходящее в душе Дика именно благодаря наблюдательности к мелочам и что при такой душевной близости, как у нее с сыном, любая мелочь значима. Мать была совершенно уверена, как если бы сын сказал об этом прямо: сегодня утром, выходя из дома, он обдумывал возможность использовать чертежи Дэрроу, укрепить свой собственный несовершенный проект за счет полета воображения друга. У матери екнуло сердце, когда она поняла: сын уже жалеет, что показал ей письмо Дэрроу.

Она не могла оставаться наедине с подобными выводами. На несколько дней, последовавших за смертью Дэрроу, она оставила все светские дела, но сейчас уцепилась, как за спасательный круг, за мысль о концерте, который должен был состояться сегодня утром в доме ее приятельницы. В зале для музицирования обнаружилось множество знакомых, и мать ненадолго утешилась, отвлекшись на приветствия; именно благодаря возможности отвлечься светская суета может служить обезболивающим для некоторых несчастий. Встретившись лицом к лицу с суетливой, равнодушной окружающей жизнью, отодвигаешь беды, приросшие к тебе, как плоть к кости, на задний план; тревога не то чтобы утихла, но, по крайней мере, миссис Пейтон отгородилась от нее, поскольку была вынуждена ее скрывать. Но облегчение было лишь временным, и когда с первыми аккордами увертюры улыбающиеся лица знакомых, среди которых она пыталась потерять себя, отвернулись, ей стало еще более одиноко. Музыка, что в другое время унесла бы ее полноводным потоком чувств, теперь словно выбросила ее на необитаемый остров собственных мыслей, создала искусственное одиночество, в котором мать еще более неумолимо оказывалась лицом к лицу со своими страхами. Эта тишина,

recueillement

*, придала особую звучность внутренним голосам и ясность внутреннему зрению, пока матери не начало казаться, что ее окружает пустая светящаяся равнина, на фоне которой любая возможность обретает острые грани свершившегося факта. С безжалостной отчетливостью развернулась перед миссис Пейтон подлинная картина событий; мать видела, как Дик поддается удобной возможности, выхватывая победу из пасти поражения, завоевывая любовь, счастье и успех и одновременно поступаясь своей душой. Все так просто, так легко, так неизбежно, что мать поняла, насколько бессмысленно бороться с этим или надеяться, что этого не случится. Он выиграет конкурс, женится на мисс Верни и пойдет дальше, пользуясь возможностями, открытыми ему первой победой.