Убежище

Несмотря на обещания сына показать оба проекта, мать знала, что никогда их не увидит. Конечно, если она снова попросит, Дик не откажет опять; но, может быть, он предвидел, что она не станет просить еще раз? Она лежала без сна, обдумывая этот вопрос. Положение дел оформилось у нее в мыслях с отчетливостью полуночных видений. Теперь мать знала, почему Дик внезапно показался ей так похожим на отца: разве не видела она когда-то промельк той же мысли в глубине тех же глаз? Она была уверена, что Дику приходила в голову возможность использовать чертежи Дэрроу. Лежа без сна во тьме, уже за полночь, она слышала, как сын ходит взад-вперед у себя в комнате, у нее над головой; она сдерживала дыхание, слушая неумолчные шаги — словно пленный дух устало вращал клетку-колесо одной и той же неотступной мысли. Всеми фибрами души она ощущала, что жизнь ее сына подошла к точке перелома, что его выбор сейчас определит всю его дальнейшую судьбу. Обстоятельства отточили природную проницательность матери до степени ясновидения. Она теперь умела читать мотивы людей, став прямо-таки моральным барометром, откликающимся на едва заметные колебания атмосферы, а годы тревожных размышлений научили ее предвидеть, какую форму примут искушения, встающие перед сыном. Особая мучительность ее положения заключалась в том, что она не могла — разве что косвенно — поставить эту интуицию, это предвидение на службу сыну. Часть ее проницательности составляло понимание, что единственный настоящий учитель — жизнь, что мудрость, не профильтрованная через личный опыт, не врастает в характер. Любовь — такая, как ее любовь, — выполняет важнейшую задачу: подготовить и направить. Но любовь должна знать, когда отдернуть руку и удержаться от советов, должна уметь исподволь влиять на любимого, а не навязывать свою волю.

Все это Кейт Пейтон повторяла себе годами в часы тревожных гаданий, вновь и вновь пытаясь провидеть судьбу сына; но ей не снилось даже в самых фантасмагорических снах, что ее мужество будет испытано так сурово. Будь ее молитвы за сына сформулированы конкретными словами, они оказались бы просьбой, чтобы ему не выпал зрелищный, драматичный соблазн; чтобы все искушения приходили к нему в скучном, обыденном обличье. Она воспитала сына неуязвимым ко всем обычным формам низости; его слабое место было более возвышенным, оно располагалось в области идеалистичного эгоизма, который для подобных натур составляет основу жизни.

Годы одинокого предвидения вооружили Кейт особой зоркостью в подобных случаях. Она сразу поняла: опасность положения — в отсутствии всякого риска. Дэрроу работал над конкурсными чертежами сам, без помощника, и жил таким затворником, что почти наверняка не показывал их никому; лишь миссис Пейтон и ее сын знали, что он закончил проект. Более того, именно Дику пришлось разбирать бумаги друга, и при этом ему совершенно ничего не стоило изъять чертежи и использовать их по собственному усмотрению. Дэрроу сам разрешил ему; конечно, это было бы нарушение профессиональной этики, но разве последняя воля друга не послужит тайным оправданием? Миссис Пейтон поняла, что уже почти ненавидит покойного Дэрроу, невольно ставшего орудием искушения ее сына. Но, в конце концов, какое право она имеет даже на миг заподозрить Дика в том, в чем уже готова его обвинить? Может быть, нежелание показать ей чертежи — всего лишь случайный результат апатии и отчаяния. Он устал и пал духом, а она обратилась с просьбой в неудачный момент. Может быть, он просто не хочет, чтобы мать увидела, насколько друг его превзошел. Она знала о чувствительности сына к таким вещам и теперь корила себя за то, что не учла этого. Но собственные доводы ее не убедили. В глубинах души, под любовью к сыну и верой в него таилось безымянное сомнение. Сейчас, оглядываясь назад, она едва ли могла сформулировать словами порыв, побудивший ее выйти замуж за Дениса Пейтона. Она знала только, что глубины ее души разверзлись и хлынувшие оттуда волны вынесли ее к той самой судьбе, которой так страшилось ее сердце. Но если в каком-то смысле ее брак остался нерешенной задачей, в другом смысле ее материнство эту задачу решило. Ее никогда не покидало чувство, что она выхватила свое дитя из некой бездны, где до сих пор подстерегает неведомая смутная угроза; и сын становился еще ближе с каждым усилием недремлющей любви. Ибо спасение не совершилось раз и навсегда в единый миг самопожертвования матери: оно было не одномоментным героическим поступком, но постоянным, возобновляемым, непобедимым усилием, строительством чудодейственного убежища материнской любви. И вот оно стоит — святилище, где можно укрыться от любых неудач, но мать не может даже огонек засветить в окне: сын должен сам, без ее помощи, ощупью нашарить путь к спасению.