Убежище

Глава четвертая

Похороны состоялись на следующее утро. По пути с кладбища Дик сказал матери, что должен отправиться в контору Дэрроу — заняться его вещами. Откликнулась тетка покойного: беспомощная женщина, которой было трудно пользоваться телеграфом и вовсе немыслимо приехать. Она прислала красноречивое письмо на восьми страницах, без знаков препинания, в котором перепоручала Дику, как она выразилась, «печальную привилегию» разобрать бумаги ее племянника.

Миссис Пейтон с тревогой посмотрела на сына:

— Неужели больше некому? Был же у него клерк или хоть кто-нибудь, знающий его дела?

Дик покачал головой:

— В последнее время — никого. У него этой зимой было совсем мало заказов, а в последние несколько месяцев он и вовсе забросил все, кроме конкурсной работы.

При последних словах щеки миссис Пейтон слегка порозовели. До этого последняя воля Дэрроу ни разу не упоминалась в разговорах матери и сына.

— О, конечно, ты должен сделать все возможное, — пробормотала она и в одиночку вернулась домой.

Чувства этого утра всколыхнули ее душу. Весь день она сидела дома, размышляя о дружеской преданности бедного Дэрроу — что-то вроде почестей покойному, воздаваемых задним числом. Она уделяла ему слишком мало внимания, пока он был жив, слишком легко смирилась с его усиливающейся привычкой к затворничеству; и сочла признаком своей бесчувственности, что не была ближе к единственному человеку, любившему ее сына так же сильно, как она сама.

Свидетельство этой любви — письмо Дэрроу — наполнило ее тщетными угрызениями совести. Самая несоразмерность его дара обостряла их. Просто удивительно, что, находясь на смертном одре, человек почти болезненной прямоты характера мог допустить такое нарушение профессиональной этики и допускал возможность, что его друг тоже готов ее нарушить. Его жертва казалась тем полнее, что подсознательно приняла форму тонкого искушения.

Последнее слово остановило ход мыслей миссис Пейтон. Искушение? Для кого? Конечно, не для человека, способного, как ее сын, на высшую степень преданности другу. Для Дика слова покойного означают, как и для нее, всего лишь последнее трогательное выражение бессловесной верности: идущий из сердца крик любви, наконец обретший воплощение. Любую другую интерпретацию миссис Пейтон откинула как греховную. Она сама на себя сердилась за допущение, что Дик может хоть на минуту соблазниться возможностью, на которую намекало отречение бедного Дэрроу. Сама природа этого предложения переносила его из области практических вопросов в идеальное царство чувств.

Миссис Пейтон просидела одна с этими мыслями бо́льшую часть дня, и уже смеркалось, когда в гостиную вошел Дик. Тусклое освещение придавало ему бледность, подчеркнутую чернотой траурных одежд. Его приход почти испугал мать, воскресив какое-то давно изглаженное воспоминание, и на миг ей показалось, что она ведет душевную борьбу среди теней. Сначала она не поняла почему. Потом увидела: все дело в его сходстве с отцом.

— Ну что, кончено? — спросила она, когда он молча бросился в кресло.

— Да. Я все разобрал.

Он откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову и безжизненно глядя в сторону.

Мать помолчала и сказала неуверенно:

— Завтра ты сможешь вернуться к работе.

— А, моя работа… — воскликнул он, словно отметая не вовремя сказанную любезность.

— Ты слишком устал?

— Нет. — Он поднялся и начал бродить по комнате. — Я не устал. Налей мне чаю, будь добра.

Пока мать наливала чай, сын стоял рядом, а потом, не взяв чашку, отвернулся и закурил.

— Но ведь время еще есть, да? — предположила мать, не сводя с него глаз.

— Время? Чтобы закончить чертежи? О да… время еще есть… но они того не стоят.

— Не стоят? — она вздрогнула и снова упала на стул, устыдившись, что выдала свою тревогу. — Уж наверное, они стоят не меньше, чем на прошлой неделе, — сказала она с напускной бодростью.

— Только не для меня, — отпарировал он. — Тогда я еще не видел работу Дэрроу.

Последовало долгое молчание. Миссис Пейтон сидела, глядя на свои сцепленные руки, а ее сын беспокойно мерил шагами комнату.

— Неужели она так чудесна? — спросила наконец мать.

— Да.

Мать снова помолчала, а потом произнесла, поднимая дрожащий взгляд к лицу сына:

— От этого его дар становится еще прекраснее.

Дик в это время закуривал следующую сигарету, отвернувшись от матери.

— Да… Наверное… — тихо отозвался он.

— Он говорил, что уже закончил, — продолжала мать, бессознательно приглушив голос под стать сыновнему.

— Да.

— Значит, его работа будет подана на конкурс?

— Конечно… Почему же нет? — ответил он почти резко.

— А ты успеешь подать его работу и закончить свою?

— О, думаю, да. Я же сказал, дело не во времени. Просто я понял: мой проект не стоит того, чтобы с ним возиться.

Она поднялась и подошла к нему. Положила руки ему на плечи.

— Ты устал и расстроен; как ты можешь судить? Давай я завтра взгляну на оба проекта?

Под ее взглядом он резко покраснел и отпрянул почти раздраженно.

— О, я боюсь, это не поможет; ты наверняка решишь, что мой лучше, — сказал он со смешком.

— Но если я смогу обосновать? — не сдавалась она.

Он взял ее за руку, словно устыдившись своего нетерпеливого движения:

— Дорогая мамочка, если у тебя найдутся доводы, само их существование докажет, что мои чертежи ничего не стоят.

Мать не ответила на его улыбку.

— Так ты мне не покажешь оба проекта? — спросила она с ноткой настойчивости.

— О, конечно… Если ты хочешь… Только оставь меня сейчас! Ты же видишь, что меня ноги не держат! — вырвалось у него. Мать стояла молча, и он добавил усталым, упавшим голосом: — Я, пожалуй, пойду наверх и попробую вздремнуть до ужина.

***