Убежище

Глава третья

За ужином миссис Пейтон покаянно вспомнила, что так и не поговорила с Дэрроу о его здоровье. Он отвлек ее, заведя разговор про Дика; и, кроме того, ее чрезвычайно интересовали мнения Дэрроу, но очень редко — его личность. Она всегда воспринимала его лишь как устройство для передачи идей.

Она осознала свою оплошность, когда сын спросил, не показалось ли ей, что старина Пол сегодня вечером выглядел совсем измученным.

— Да, у него усталый вид, — согласилась миссис Пейтон. — Я хотела посоветовать, чтобы он позаботился о себе.

Дик засмеялся, сознавая всю тщету такого совета:

— Старина Пол никогда не устает; он способен работать двадцать пять часов в сутки. Он просто хворает. Боюсь, что-то разладилось в механизме.

— Ах, бедный. Он обращался к врачу?

— На днях я именно это и предложил, но он и слушать не стал; впрочем, он такой зверски скрытный — не знаю, что он делал с тех пор. — Дик поднялся, отставив полупустую кофейную чашку и отложив сигарету. — Я уже подумываю заскочить к нему чуть попозже, проведать.

— Но он живет на краю света, а ты сам устал.

— Я не устал, только самую малость на взводе, — ответил он, улыбаясь. — И кроме того, я все равно собирался встретиться с Гиллом в конторе и поработать ночь. Мне не повредит, если я сначала зайду к Полу.

Миссис Пейтон молчала. Она знала, что спорить с сыном из-за его работы бесполезно, и постаралась почерпнуть мужество в собственных сегодняшних словах, обращенных к Дэрроу, — о том, что Дик — мужчина и должен подвизаться наравне с другими мужчинами.

Но Дик посмотрел на часы и воскликнул с досадой:

— А, будь оно все неладно, я сегодня к нему не успею. Гилл меня уже ждет; должно быть, мы с тобой засиделись за ужином. — Он подошел к матери, ласково погладил ее по щеке и успокоил: — Ты, главное, не волнуйся.

Мать улыбнулась в ответ, и он добавил, внезапно залившись счастливым румянцем:

— Она вот не беспокоится; она так во мне уверена!

Улыбка миссис Пейтон погасла, и она, задержав своей рукой руку сына, спросила с неожиданной прямотой:

— Уверена в тебе или в твоем успехе?

Он поколебался:

— О, для нее это одно и то же. Она уверена, что я выйду победителем.

— Но если нет?

Он пожал плечами, смеясь, но едва заметно сдвинул брови:

— Что ж, тогда мое место займет кто-нибудь другой. Таков закон жизни.

Миссис Пейтон села очень прямо, глядя на сына с непонятной серьезностью:

— Но таков ли закон любви?

Он посмотрел на нее сверху вниз с улыбкой, слегка дрожащей:

— Мамочка, ты у меня такая романтичная. Я не хочу ее жалости, понимаешь?

***

Дик вернулся домой под утро, незадолго до рассвета, наскоро позавтракал и снова ушел. Уже стемнело. Он обещал матери вернуться к ужину, но без нескольких минут восемь, когда миссис Пейтон уже спускалась в гостиную, горничная протянула ей нацарапанную наспех карандашом записку.

«Не жди меня с ужином, — говорилось в записке. — Дэрроу захворал, и я не могу его оставить. Я дам знать, что скажет врач».

Миссис Пейтон, скорая на эмоции, прочитала эти слова, и у нее сжалось сердце. Она устыдилась своей зависти к Дэрроу и того, что эгоистично забыла о его недомоганиях, заботясь только о сыне. Даже Клеманс Верни, подозреваемая ею в бессердечии, заметила, что он выглядит совершенно больным, а сама миссис Пейтон смотрела лишь на Дика. Бедный Дэрроу! Какой холодной эгоисткой, должно быть, он ее счел! В раскаянии первым порывом ее было немедленно поехать к Дэрроу домой; но мысль о его болезненной стыдливости удержала ее. В записке Дика не было деталей; ясно, что Дэрроу хворает тяжело — но вдруг он воспримет приход миссис Пейтон как вторжение? Нарушить границы его приватности означает не исправить вчерашнее невнимание, а лишь усугубить; это может оказаться еще большей бестактностью. Поразмыслив, миссис Пейтон решила послать Дику записку с вопросом, следует ли ей приехать.

Ответ прибыл поздно и оказался таким, какого она и ожидала: «Нет, у нас есть все, что нужно. Доктор прислал хорошую сиделку и обещал еще раз зайти сам. Это пневмония, но, конечно, доктор пока ничего определенного сказать не может. Пришли мне говяжьего бульону поскорее, как только кухарка сможет его сварить».

Бульон был заказан и отправлен, и миссис Пейтон продолжила бдение, печально непохожее на предыдущий вечер. Вчера она была заключена в узкие рамки материнских интересов; теперь барьеры эгоизма оказались проломлены, и личные заботы смыл поток сочувствия, охватывающего и других людей. Сидя в кругу света от лампы, где они с Диком провели столько вечеров, очерченные магическим контуром нежности, мать поняла, что ее любовь к сыну выродилась в нечто вроде эгоизма на двоих. Любовь сузила ее душу вместо того, чтобы расширить, отгородила ее от жизни, выстроив заново те самые стены, которые Кейт много лет назад разломала, обагрив руки кровью. Это чудовищно: она пришла к готовности положить все на алтарь честолюбия своего сына, принести что угодно в жертву его страсти, его амбициям…

Когда рассвело, она отправила еще одного посыльного, на сей раз из числа собственных слуг. Тот вернулся, не повидав Дика. Мистер Пейтон просил передать, что состояние больного прежнее. Он позже напишет; присылать ничего не надо. День тянулся невыносимо медленно. Один раз Кейт поймала себя на том, что считает драгоценные часы, оставшиеся Дику на выполнение конкурсного задания. Она покраснела, устыдившись собственного эгоизма, и попыталась обратиться мыслями к бедному Дэрроу. Но побороть свои порывы не могла — и теперь поймала себя на мысли, что больным он хотя бы не сможет участвовать в конкурсе. Но нет… Она вспомнила слова Дэрроу о том, что работа закончена. Что бы ни случилось, он встанет на пути у ее мальчика. Кейт ненавидела себя за эту мысль, но была не в силах ее побороть.

Пришел вечер, но весточки от Дика не было. Наконец, движимая стыдом за свои страхи, мать позвонила, приказала закладывать экипаж и пошла наверх одеваться. Она больше не могла бездействовать; она должна отправиться к Дэрроу — хотя бы для того, чтобы спастись от недобрых мыслей о нем. Спустившись снова на первый этаж, мать услышала, что в замке поворачивается ключ Дика. Она ускорила шаг и, добежав до прихожей, обнаружила, что сын стоит там безмолвно.

Она взглянула, и вопрос замер у нее на губах. Сын кивнул и медленно прошел мимо нее в комнаты.

— Надежды не было с самого начала, — сказал он.