Убежище

Миссис Пейтон прибегала ко всевозможным ухищрениям, продиктованным материнской любовью, чтобы поддержать сына и не дать ему пасть духом; в этом ей помогал друг сына, однокашник по Академии изящных искусств, который вернулся в Нью-Йорк двумя годами раньше Пейтонов, чтобы начать собственную карьеру архитектора. Пол Дэрроу — чрезвычайно серьезный и неказистый молодой человек — родился и провел свою нищую юность в одном северо-западном штате. Там он выучился и работал; но потом выиграл стипендию на поездку за границу и обучение в Академии изящных искусств. Два года, что он провел там, совпали с первыми двумя парижскими годами Дика, и младшего студента сразу потянуло к талантливому Дэрроу. Дик никогда не скупился на похвалы одаренным соперникам, и миссис Пейтон, романтически склонная поощрять подобное великодушие, поддержала его энтузиазм, выказав добрейшее гостеприимство по отношению к другу сына. Таким образом Дэрроу сделался завсегдатаем их небольшого салона; а после возвращения в Нью-Йорк дружба молодых людей возобновилась, хотя для миссис Пейтон заманить приятеля сына в нью-йоркскую гостиную оказалось труднее, чем в менее формальную обстановку на рю де Варенн. Вероятно, в Париже, оторванная от общества и погруженная в работу сына, миссис Пейтон казалась Дэрроу почти коллегой, такой же студенткой; но в Нью-Йорке, окруженная людьми, равными ей по положению, она снова стала высокопоставленной дамой, и их разделила пропасть ее светского лоска и его неловкости. С врожденной деликатностью миссис Пейтон поняла причины его отчуждения, но ни за что не позволила бы им стать препятствием для дружбы двух молодых людей. Она поощряла Дика почаще ходить в гости к Дэрроу, в котором прозревала упорство трудолюбия и уверенность художественного таланта, странно контрастировавшие с его застенчивостью в свете. Пример его упрямого прилежания был как нельзя более полезен Дику, и раз уж Дэрроу не желал приходить к ним, мать настаивала, чтобы сын сам навещал его. Пусть Дэрроу не думает, что разница общественного положения может помешать дружбе, основанной на более прочном фундаменте. Дик был способен на верность и искренне гордился растущим успехом друга, а потому поддерживал дружбу и без уговоров матери; и его пространные рассказы о полуночных трудах в жилище Дэрроу убеждали миссис Пейтон, что этот отсутствующий друг — ее верный союзник.

Поэтому некоторым потрясением для миссис Пейтон оказалась новость, что Дэрроу уже не один влияет на ее сына; его влияние оказалось поделено с некой барышней, а может быть, и подорвано ею; именно ради этой барышни Дик сегодня впервые устраивал прием с чаепитием у себя в конторе. Миссис Пейтон успела многое узнать о девице Клеманс Верни: сначала из обычных источников подобных сведений, а затем, позже, от сына, который, видимо догадавшись, что слухи уже дошли до матери, прибег к отработанному приему и обезоружил мать, открывшись ей. Собранные сведения были обширны, но противоречивы и ставили ее в тупик, и даже несколько личных встреч с девушкой не помогли составить определенное мнение. Мисс Верни по поведению и мыслям явно принадлежала к «новой школе»: молодая женщина лихорадочной активности и широких суждений, чья самая всесторонность мешала точно определить ее. Миссис Пейтон была достаточно проницательна, чтобы сделать поправку на влияние среды; но ей хотелось бы увидеть костяк характера мисс Верни, скрытый под переменчивой поверхностью.

— Смотрится очаровательно, — повторила миссис Пейтон, перебирая хризантемы в высокой вазе на письменном столе сына, чтобы расположить их посвободнее.

Дик засмеялся и посмотрел на часы:

— Они прибудут не раньше чем через четверть часа. Пожалуй, я скажу Гиллу, чтобы прибрался в чертежном зале до их прихода.

— А мы увидим твои чертежи на конкурс? — спросила мать.

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Нельзя: я пригласил одного-двух однокашников из Академии, ты понимаешь; и, кроме того, Дэрроу наконец намерен явиться.

— Не может быть! — воскликнула миссис Пейтон.

— Вчера вечером он клялся, что придет. — Дик снова засмеялся, с ноткой самоуверенности. — Мне кажется, он хочет поглядеть на мисс Верни.

— Ах вот оно что, — отозвалась мать. И добавила после паузы: — А Дэрроу и правда собирается участвовать в конкурсе?

— Неужто нет! И еще как! Он трудится в поте лица.

Миссис Пейтон сидела, задумчиво крутя муфту на руке, и наконец произнесла:

— Не могу сказать, что это очень хорошо с его стороны.

Сын остановился перед ней, будто не веря своим ушам:

— Мама!

От этого упрека у нее покраснел лоб:

— Ну… Учитывая вашу дружбу… и все такое…

— И все такое? Что «все такое»? Ты намекаешь, что он талантливее меня и потому с большей вероятностью победит? Что он нуждается в деньгах и успехе неизмеримо больше, чем все мы? Ты считаешь, что из-за этого он не должен участвовать в конкурсе? Матушка! Я впервые в жизни слышу от тебя недостойные слова.

Румяное лицо матери побагровело, и она встала с нервным смешком.

— Да, это было недостойно, — признала она. — Наверное, я ревную за тебя. Ненавижу эти конкурсы!

Сын успокоительно улыбнулся:

— Не надо. Я не боюсь; я думаю, что на этот раз у меня все получится. В сущности, единственный конкурент, которого я боюсь, это Пол — я всегда боюсь Пола, — но сам факт его участия для меня огромный стимул.

Мать продолжала вглядываться в сына с любовной тревогой:

— Ты уже выработал общий вид проекта? Ты его

видишь

?

— В общем плане — да. Там и сям есть пробелы — точнее, туманные пятна. Такой сложной задачи мне до сих пор не приходилось решать. Но это для меня огромная возможность, и я просто обязан с ней справиться!

Миссис Пейтон сидела молча, глядя на раскрасневшееся лицо и горящие глаза сына, которые скорее подошли бы победителю, завершающему гонку, чем бегуну, лишь начинающему дистанцию. Она вспомнила давние слова Дэрроу: «Дик всегда слишком рано видит финиш».

— У тебя осталось не так много времени, — тихо произнесла она.

— Всего неделя. Но после сегодняшнего я никуда не буду ходить. Удалюсь от мира. — Он, улыбаясь, оглядел нарядную сервировку чайного стола и цветы в вазе. — Я снова явлюсь миру, поставив стопу на шею Пола — бедный Пол, — либо… либо… либо мое безжизненное тело уволокут с арены!

Он закончил фразу смешком, который мать нервно подхватила:

— Только не безжизненное!

Он помрачнел.

— Ну что ж, тогда изувеченное на всю жизнь, — пробормотал он.