Убежище

Скудость средств и необходимость дать сыну образование послужили для вдовы предлогом удалиться от мира, поселившись в далеком от всякой светской жизни пригороде. Там она предположительно собиралась искупать грехи, расплачиваясь за вызов, когда-то опрометчиво брошенный судьбе: питаться бог знает чем и носить обувь фабричного производства. Неизвестно, приняла ли епитимья миссис Пейтон именно такие формы, однако остатками состояния она распорядилась весьма удачно: не только смогла дать сыну наилучшее образование, но и, когда он окончил Гарвард, предложила ему продлить ученье еще на четыре года в Академии изящных искусств. Мать радовалась, что у него с детства обнаружился особый талант. Ей было бы невыносимо видеть, что из сына вырос заурядный делец, однако она не жалела, что по скромности их доходов он не приучился к дорогим удовольствиям. В студенческие годы Дика ее тревожила неразборчивость его вкусов, манера постоянно порхать от одной формы художественного выражения к другой. Он хотел заниматься любым искусством, которое ему нравилось, и метался от музыки к живописи, от живописи к архитектуре с легкостью, говорившей матери скорее об отсутствии подлинной цели, чем об избытке таланта. Она заметила, что эти метания обычно объяснялись не столько зоркостью сына к собственным недостаткам, сколько критикой извне. Стоило кому-нибудь неодобрительно отозваться о его работе, и он тут же проникался уверенностью, что именно в этом виде искусства безнадежен, а отсюда рождалось убеждение, что ему подлинно суждено блистать на каком-нибудь совершенно ином поприще. Так он и переходил от одного призвания к другому, пока не окончил университет; тогда мать решительно взяла дело в свои руки и определила сына в Академию изящных искусств в надежде, что четко очерченный курс изучения дисциплин и стимул, проистекающий от чувства соперничества, удержат его от дальнейших метаний. Ее ожидания сбылись, а четыре года на рю де Варенн самым счастливым образом подтвердили ее веру в сына. Теперь способности Дика были признаны не только матерью, но и его наставниками. Он с головой ушел в работу, и первые успехи подкрепили его трудолюбие. Мать тревожило только то, что он все еще слишком нуждался в похвалах. Она не знала, сколько он сможет продержаться на одном честолюбии в случае неудачи. Дик не жалел трудов там, где был уверен в результате; но пока не выяснилось, способен ли он работать, не получая признания. Мать воспитала в нем здоровое презрение к материальным благам, и природа, похоже, в этом стала ее союзницей. Он был искренне равнодушен к деньгам, а красотой восхищался бескорыстно, без стремления ею обладать. Пока его внутреннему взору хватало пищи для созерцания, его не волновала скудость материальной обстановки; или, точнее, общая сумма окружающей красоты дарила ему восторг обладания, освобождающий от зуда собственничества. Миссис Пейтон чрезмерно культивировала в нем равнодушие к материальной стороне жизни; однако теперь начала задаваться вопросом, не возложила ли тем самым чрезмерное бремя на возвышенный от природы темперамент. Желая уберечь сына от противоположных стремлений, она, возможно, слишком усилила в нем те качества, которые в силу обстоятельств были необычайно развиты у нее самой. Его восторги, его антипатии были одинаково сильны и не помещались в рамки счастливо уравновешенного характера, служащего наилучшей защитой от превратностей судьбы. Может быть, научив сына придавать чрезмерное значение духовному богатству, мать всего лишь сменила источник опасности, источник ее вечного страха. Иногда она трепетала, думая, что при всей своей любви, всей своей неусыпной заботе так мало смогла повлиять на врожденные склонности сына.

Ее мрачные предчувствия частично оправдались в первые два года жизни в Нью-Йорке, когда сын начал карьеру профессионального архитектора. Легкие победы студенческих лет сменились холодящим равнодушием публики. По возвращении из Парижа Дик взял в компаньоны архитектора, прошедшего несколько лет практики в архитектурной конторе в Нью-Йорке; но тихий и трудолюбивый Гилл хоть и принес новой фирме несколько мелких контрактов от щедрот своего прежнего нанимателя, однако не смог заразить публику собственной верой в таланты Пейтона. А гению, уверенному, что он способен строить дворцы, тяжело ограничиваться разработкой проектов пригородных коттеджей и дешевых переделок в частных домах.