Убежище

В тот вечер, уже у себя в спальне, Кейт прошла через все внутренние схватки, в каких рождается более глубокая жизнь души. Первое, что ощутила Кейт, — огромное моральное одиночество, изоляцию более полную, более непроницаемую, чем та, в которую поверг ее поступок Дениса. Ибо в истории с Денисом она бессознательно опиралась на всеобщее понятие справедливости, соответствующее ее идеям о добре и зле; она все еще верила, что между теорией и практикой есть некоторое логическое соответствие. Теперь она поняла, что даже среди ее близких ни один человек не признаёт моральной необходимости искупления собственных грехов. Она поняла, что довериться отцу или миссис Пейтон означает лишь расширить круг бесплодной муки, в котором заперты она и Денис. Таким образом открывшаяся сторона жизни поначалу показалась Кейт просто мерзкой и низкой: мир, в котором честь — лишь сговор между откровенными пособниками преступления. Сеть обстоятельств опутывала Кейт все плотнее, и каждая попытка вырваться лишь сильнее затягивала узлы. Но, прекратив бороться, Кейт ощутила духовное освобождение, которое приходит вместе с приятием действительности: не пособничество в бесчестии, но умение распознавать зло. Это ви́дение тьмы должно было родить свет, как облачный столп порождает столп огненный. Ибо здесь наконец жизнь лежала перед ней как есть: не добродетельная, победительная, увенчанная лаврами, но нагая, больная и униженная, пресмыкающаяся в грязи, но воздевающая жалкие руки к звездам. Сама любовь, некогда вознесенная на высокий трон на алтаре мечты, — как робко она подползала теперь, избитая бурями, покрытая рубцами, умоляя Кейт укрыть ее на собственной груди! Истинная любовь — не такая, какой раньше представляла ее Кейт, но более суровая, более мрачная, любовь таинственной Троицы. Кейт думала, что разлюбила Дениса, — но что же именно она любила в нем раньше, как не свое и его счастье? Их любовь была как

вертоград заключенный

из Песни песней, где им суждено было вечно бродить вдвоем в нежном блаженстве уединения. Но теперь любовь явилась ей как нечто большее — шире, глубже, нетленнее, чем эгоистичная страсть мужчины и женщины. Кейт видела эту любовь во всех самых отдаленных проявлениях, до первого момента, когда взгляды двух юных людей встретились и зажгли свет, который, возможно, станет высоким маяком над темными водами человечества.

Все это пришло к Кейт не отчетливо и последовательно, но чередой смутных и зыбких образов. Она, как любая девушка, воспитанная в неведении жизни, представляла себе брак блаженным продолжением периода ухаживания. Если она и пыталась заглядывать дальше, в царство более прочных уз, то лишь как путешественник, бросающий взгляд на чужую страну, окутанную золотистой дымкой и такую далекую, что даже фантазия медлит ее исследовать. Но теперь среди бури ощущений странно неизменным оставался один образ — образ ребенка от Дениса. Задумывалась ли она раньше о том, что у них может быть ребенок? Она не могла вспомнить. Она словно очнулась после долгой лихорадки: ничего не помнила о прежней себе и своих прежних чувствах. Она знала только, что образ не отступал — образ ребенка, матерью которого ей не суждено стать. Она никак не могла выйти замуж за Дениса — самые глубины ее души отторгали его… Но именно потому, что она не могла стать матерью ребенка, образ этого ребенка с такой мольбой преследовал ее. Ибо она видела с предельной ясностью, что неизбежно будет дальше. Денис женится на ком-нибудь еще — он из тех мужчин, которые обречены жениться, а Кейт и без напоминаний его матери понимала, что бросить его сейчас, в трудную минуту, значит толкнуть в объятия первой же, кто ему посочувствует. Он женится на девушке, ничего не знающей о его тайне, — Кейт прекрасно понимала, что он никогда в жизни больше не откроет душу добровольно, — женится на девушке, которая доверяет ему и опирается на него, как она, Кейт Орм, прежняя Кейт Орм, всего лишь два дня назад! И в этом стоящем между ними обмане родится их дитя; родится, чтобы получить в наследство тайную слабость, подточенные моральные устои, как, бывает, родится ребенок с тайным физическим пороком, который убьет его раньше, нежели причина обнаружится… Ну ладно, и что с того? Какую ответственность несет за это Кейт? Разве не родятся тысячи детей с тайными пороками?.. Ах, но что, если одного ребенка она может спасти? Что, если она, так тонко чувствующая долг жены, восстановит из руин это ви́дение оберегающего материнства? Что, если ее любовь к возлюбленному следует не убить, но преобразить, расширить до страстной любви к его роду? Что, если она может искупить грех Дениса, став убежищем от его последствий? Перед этим странным продолжением ее любви прежние ограничения, кажется, пали. Что-то раскололо поверхность ее «я», и из трещин поднимались загадочные первобытные порывы, жертвенный инстинкт ее пола, страсть одухотворенного материнства, движимая которой Кейт жаждала броситься между своим нерожденным ребенком и его судьбой…

Она не узнала ни тогда, ни потом, как достигла этой таинственной вершины самоумаления; она чувствовала только, сквозь муки, тот душевный подъем, о котором один святой сказал, что радость таится в самой глубине скорби. Ибо она воистину ощущала некую радость, если старые слова могут служить для обозначения новых смыслов; прилив освобождающей веры в жизнь, древний принцип

credo quia absurdum

1, тайный клич любой благородной и безнадежной вылазки.

. Верую, ибо это абсурдно (

лат.

) — крылатое выражение, ошибочно приписываемое Тертуллиану.

. Верую, ибо это абсурдно (

лат.

) — крылатое выражение, ошибочно приписываемое Тертуллиану.