Страница 2151 из 2156
Митя же шел позади них и пытался понять: знает ли эта женщина о том, что делает ее сын? Или, может, он все это творит по ее приказу? Последняя мысль казалась неуместной, но, с другой стороны, многое объясняла. Например, осведомленность организации, финансирование и поддержку. Такая Зеркальщица, как Аделаида Львовна, вполне могла стоять у истоков перемен. Но зачем? Как та, которую называют легендой, избрала подобный путь?
Словно читая его мысли, Аделаида Львовна обернулась:
– У вас, Митя, наверное, тысяча вопросов? Так я с радостью отвечу. Ведь, как я знаю, вы не только приняли нашу сторону, но и защищали моего сына. А для матери это самое важное.
– Вы правы, вопросы имеются, – Митя кивнул, но решил не упорствовать. – Однако аромат блинчиков просто сводит с ума – даже мысли путаются.
– Ах вы, льстец! – Волшебница погрозила ему пальцем, но Митя видел, что она довольна. – А Лешенька не сказал мне, что вы такой милый. Впрочем, я могла бы и сама догадаться по тому, как вы переживали за Клавдию Александровну. Понравились ей цветы?
Митя сбился с шага:
– Да… благодарю, понравились. – Он нахмурился. Ему не нравилось упоминание госпожи Строгоновой в этом доме. Впрочем, он был готов к любым неожиданностям. А они, кажется, только начались.
Войдя в богато обставленную гостиную, бывший маг сразу приметил Лютикову. Торговка стояла в углу, точно часть интерьера, и нервно теребила концы платка, накинутого на плечи.
«Что она тут делает?» – успел подумать Митя, но Аделаида Львовна отвлекла его внимание от Лютиковой.
Алексей подкатил свое кресло к столу, укрыв колени складками шерстяного пледа. Его руки – бледные и тонкие, с едва заметной дрожью – потянулись к блинам.
– Митя, присаживайтесь вот сюда – как раз напротив Лешеньки будете, а я уж свое кресло займу. Не правда ли, приятно выпить чаю в компании друзей?
– Даже очень, – согласился Митя, заметив, что Алексей все это время молчит, поджав губы. – Я, право, и не знал, что вы – матушка Алексея Михайловича.
– Таков уговор – абы кому знать об этом не нужно, – призналась волшебница и обвела рукой угощение. – Ну что скажете, мальчики, славно повариха постаралась?
Гостиная, залитая янтарным светом ламп в хрустале, дышала покоем. На столе, покрытом скатертью с вышитыми незабудками, стоял фарфоровый сервиз – тонкий, почти прозрачный, с позолотой по краям. Самовар, блестящий, как щека провинциального купца после бани, гудел тихо, будто мурлыкал вполголоса.
Блины лежали неровной стопкой – тонкие, с кружевными краями, где-то прозрачные, где-то подрумяненные до золотистой корочки. Рядом в хрустальной розетке темнело вишневое варенье – густое, с едва уловимой горчинкой косточек, а в серебряной икорнице переливались зернистые жемчужины осетровой икры.
Аделаида Львовна, восседая в своем вольтеровском кресле, медленно размешивала ложечкой чай – крепкий, с дымком, с капелькой сливок, превращавших темную жидкость в мутноватый топаз.
– Икру берите, Митенька, – предложила волшебница. – Нынче утром из астраханских поставок…
Митя, не отрываясь от блина, смазанного толстым слоем свежевзбитого масла, лишь кивнул. Масло таяло желтыми слезами, смешиваясь с золотистой икрой, и этот союз соленого и сливочного был совершенен, как петербургский рассвет после белой ночи.
В воздухе витал тонкий аромат корицы – должно быть, от яблочного повидла в фарфоровой вазочке. Чайные пары смешивались с этим запахом, создавая странное ощущение, будто время в комнате остановилось.
– Лешенька, ты кушай, а то эти подземелья совсем тебя утомили, – Аделаида Львовна ласково взглянула на сына, но он тут же резко дернул головой:
– Матушка, вы же знаете, что я всегда бледен. К чему эта игра?
– Ну зачем ты так? – казалось, волшебница огорчилась. – Разве я не могу принять сына и его товарища у себя, будто бы за окнами нет хмурого Петербурга и вся система, в которую вписан и департамент Зеркальной магии, не прогнила насквозь?
– Вы можете делать что вам угодно, – Алексей вытер губы и небрежно бросил салфетку на тарелку. – Однако я не хочу участвовать в балагане. Надеюсь, вы меня понимаете?
– Да, конечно. Открыть портал? – Волшебница поднялась с места.
– Будь так любезна. – Алексей направил кресло к выходу. Митя направился было за ним, но тот остановил его: – Останься. Поговори о деле. Ведь если вы не забыли, то основная цель – не блины и фарс, а Зазеркальная магия.
– Как скажете, Алексей Михайлович, – отозвался Митя, но остался стоять.
Калека в сопровождении матери покинул гостиную, и Митя, проводив их задумчивым взглядом, подошел к окну. Шел дождь. Серое небо Санкт-Петербурга вновь рыдало по одной известной ему причине. Темные тучи заслоняли солнце, отчего казалось, что на дворе не август, а глубокая осень.
Митя задумчиво потер плечо – и тут краем глаза увидел, что Лютикова, все это время стоявшая в углу, вдруг двинулась к нему. Однако она не успела и рта открыть, как послышался голос Аделаиды:
– Тебе что, больше нечем заняться, кроме как надоедать моему гостю?
– Нет, что вы… извините, – прошептала торговка, пятясь на свое место.
– Давай убери тут. Или вам оставить чаю, Митя?
– Благодарю, все было очень вкусно, – признался бывший маг.
Аделаида кивнула, и Лютикова поспешила унести со стола. Волшебница меж тем поманила Митю за собой, и тут он, отвернувшись от серой хмари, последовал за ней. Они перешли в соседнюю комнату – столь же элегантную и богатую, как первая. Лепнина с позолотой, мебель в бархате, на кривых ножках. Камин, отделанный зеленым камнем, и кованая решетка, точно растения, тянущиеся к огню. Тяжелые портьеры закрывали часть стены, и Митя подумал, что за ними могли таиться не только окна, но и зеркала.
Аделаида расположилась на диване и указала Мите на кресло перед собой:
– Итак, Митя, вы желаете научиться Зазеркальной магии?
– Желаю, – согласился тот. – Сами понимаете: с тех пор как я утратил способности Зеркальщика, я будто неполноценный. Я калека, не иначе. И каждый день эта пустота во мне не убывает, а точно растет.
– Понимаю вас. Я тоже пришла к Зазеркальной магии через потерю, – вздохнула волшебница.
– Вы утрачивали магию? – удивился Митя.
– Нет, я утратила кое-что другое. И это навсегда изменило мою жизнь, – в голосе Аделаиды слышалась грусть.