Страница 56 из 102
Но что-то свербело. Опять он что-то увидел и тут же забыл. Хотя нет, не успел. Жертвы пожара. Сироты из приюта. Попятившись, Ник на цыпочках прошёл к нише, где хранился прах погибших сирот. Всё оказалось верно — дата точно совпадала с той, когда взорвался камин в доме Прусаков. Семь лет назад. Но как сироты из приюта нижнего посада оказались тогда в Верхнем городе?
— Их привозили с монастырь, — шёпотом произнесла тётушка, становясь рядом. — А на обратном пути хотели показать Верхний город.
Ник перекрестился. Господи, этот некто убил куда больше людей, чем думал Ник. Не только Доротея, Юлия, отец и его информатор. Ещё несколько случайных людей, в числе которых оказались обездоленные дети из приюта. Ник мысленно искренне попросил, чтобы хоть на том свете этим детям было хорошо, чтобы хотя бы там они наконец забыли про боль, грусть, одиночество и нищету.
В этот момент в глубине колумбария что-то глухо стукнуло. Свечи замигали, а в воздухе появился запах ладана, хотя его здесь никогда не использовали. Все на миг замерли, но потом вернулись к молитвам и шагам мимо урн, будто ничего не случилось.
Как и предписывал обычай, Ник с тётушкой немного побродили по узким коридорам колумбария, дабы те, кто здесь покоится, хоть на день почувствовали, что они не одни, и их ещё кто-то помнил. Затем можно было наконец выйти на улицу.
Ник резко вдохнул тёплый летний воздух, наполненный ароматами листвы и первых цветов, и прищурился на ярком солнце. Вместе с тётушкой он присоединился к графу, который вместе с внучкой уже кормил птиц принесёнными из дома зёрнами.
Пернатые налетали на зёрна, хлопали крыльями, бегали по земле, лапками залезая на сапоги, отчего лицо само собой растягивалось в улыбке. Внучка графа смеялась в голос, глядя, как птицы сбегались к горстям зерна, и никто не посмел бы на неё шикнуть, ведь детский смех считался самой доброй приметой на помин.
Усрула Прусак с сестрой и отцом походя бросили птицам пару горстей и, ни с кем не попрощавшись, быстро удалились.
Ник перестал о них думать сразу, как только их силуэты смешались с тёмной толпой. Он ещё миг продолжал улыбаться птицам, но потом почувствовал лёгкий укол под затылок. Рана, что не беспокоила его с утра, решила напомнить о себе именно сейчас. Или это не рана?
Делая вид, что бросал зёрна в разные стороны, чтобы накормить как можно больше пернатых, Ник потихоньку обернулся. Да, это его кольнуло не от раны. А от взгляда.
Как обычно, в поминальный день у колумбария дежурили маги-некроманты. Сегодня, похоже, выпала смена Светы Векшиной. Увидев её, бледную и облачённую в длинную чёрную мантию, Ник так и замер с горстью зерна в руке. Она скользнула по нему взглядом и стала делать вид, что наблюдает за остальными поминальщиками. Однако Ник знал, что периферийным зрением она точно следила именно за ним.
Увы, правила строго запрещали разговаривать с некромантами в поминальные дни. Ник лишь медленно и вежливо кивнул, как, собственно, делали почти все, кто проходил мимо этих мрачных магов.
Света тоже чуть склонила голову. Но продолжала смотреть будто сквозь Ника.
Проходивший мимо молодой князь Волков, отряхивая рукава дорогого камзола, отороченного золотыми нитями, буркнул:
— Ну и местечко! Склад пепла. Да ещё эти птицы!
— Зато честно, — парировала тётушка Матрона. — Здесь все равны. И нам с вами когда-нибудь хватит места в урнах размером с кувшин для молока.
Волков только хмыкнул, швырнул птицам горсть зерна и пошёл дальше, громко стуча фамильной тростью по мостовой.
Однако пришла пора отправляться домой, чтобы перед обедом помянуть ещё и своих предков. Ник снова предложил тётушке руку, и они чинно двинулись в обход монастыря. Правда, уходя от божедомки, Ник не утерпел и снова обернулся, чтобы увидеть стройный Светин силуэт. И даже боль под затылком больше не беспокоила.
— А где прах Юлии? — вдруг произнёс Ник, вспомнив, что Люта он сегодня нигде не видел. — В фамильном склепе?
— Нет, в колумбарии Предтеченской церкви, — пояснила тётушка. — Евгений попросил меня к ней сегодня заехать. Не может он сам. Понимаешь? Вечером обязательно туда схожу.
Ник кивнул, и вот это движение отдалось болью в голове, так что пришлось даже шею потереть. Да, он очень понимал Люта, для которого каждый визит к праху жены — всё равно что новое погружение в тот день, когда она погибла в пожаре.
Ник остановился. Помялся секунду, потом попросил:
— Тётушка, подождите мня здесь, пожалуйста, я сейчас.
Он развернулся и побежал обратно к божедомке. Бросил в ящик ещё монет, взял две свечи и снова зашёл в колумбарий. Быстро поставил свечки в песок и перекрестился, мысленно попросив принять это его пожертвование как бы от имени Люта, который, наверное, сейчас прячется от мрачных воспоминаний в архиве.
На выходе Ник высыпал птицам оставшиеся зёрна и побежал догонять тётушку.
— Я надеялась, ты сообразишь раньше, — сухо произнесла тётушка, беря племянника под руку. — Но всё равно ты молодец. А Евгения мы, между прочим, тоже ждём к обеду.
Ник почувствовал себя немного глуповато, но всё равно был доволен, что догадался помянуть безымянных в божедомке от имени Люта. Да ещё и мимо Светы дважды пробежал.
Скоро они с тётушкой прибыли на общественном трамвае в усадьбу и сразу же отправились в фамильный склеп в самой глубине сада.
Полумрак склепа пронизывали разноцветные лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь витражные окна с изображением сорок и цветущих деревьев. В воздухе витал запах ладана, сухих трав и первых летних цветов.
Там, в часовенке, у стены с нишами и иконами, Ник и тётушка помолились и, соблюдая обязательный ритуал, подержали в руках фамильные чётки с бусинами, в каждой из которых хранилась частичка праха одного из предков. Потом затеплили свечи, а на улице у резных домиков покормили птиц зерном, смешанным с крошками поминальных просфор. И обязательно бросали горсть через левое плечо — для тех Сорокиных, чьи имена позабыты.
Ник с радостью отметил, что фамильные сороки были на месте — клевали зёрна задорно, даже немножко дрались с голубями. Птицы поглотили всё угощение полностью, до последней крошки. Стало быть, души усопших Сорокиных на том свете довольны.
Затем Ник и тётушка затеплили фимиам и обошли часовенку по старинному обычаю: три круга по часовой стрелке и три — против, чтобы души усопших не заблудились.