Страница 40 из 44
Ивана и Петра схватили, поволокли к погребу, где уже была открыта чёрная дыра, пахнущая сыростью и тленом. Толпа мертвецов расступилась, пропуская их, но никто не заступился, никто не крикнул «отпустите». Только Егор, тот самый плотник, сжал кулаки, но промолчал, опустив голову.
— Завтра на рассвете казнь, — объявил Мокрый Фёдор, когда дверь погреба захлопнулась за Иваном и Петром, и щеколда заскрежетала. — Повесим их на перевёрнутом кресте. Пусть все видят, что бывает с теми, кто идёт против нашей воли. Иван рухнул на сырой земляной пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Пётр сел рядом, молча, не говоря ни слова.
— Мы не выберемся, — сказал Иван. — Сократ… он… он ушёл к ним.
— Я говорил, он же домовой и это его народ, — ответил Пётр. — Но пока живы — есть надежда. Успокойся. Ночь длинная. Хотя имею ли я права тебя утешать, я же и так почти мертв, завтра просто закончится мое жалкое существование.
За толстыми стенами погреба всё ещё слышался гул голосов — собрание продолжалось. А где-то там, в темноте, блуждала Саяна, которая вела их сюда, и не знала, что они в ловушке, продолжала проводить ритуал и поддерживать их связь. Засыпая, Иван слышал только ее отдаленное бормотание и удары бубна и мысли о девушке согрели его.
Глава 19. Мокрый Фёдор
В погребе было темно и сыро. Земляной пол холодил спину, стены давили, и воздух здесь, под толщей воды, казался густым, как кисель, — его приходилось буквально проталкивать в лёгкие, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Иван сидел, привалившись к бревенчатой стене, и слушал, как тишина давит на уши. Пётр устроился напротив, поджав колени к подбородку, и его бледное, с синеватым отливом лицо в зелёном полумраке казалось маской — красивой, античной, но пустой.
— Сколько мы здесь просидим? — спросил Иван, хотя сам не ждал ответа, просто чтобы услышать человеческий голос.
— До рассвета, — ответил Пётр. — А здесь рассвет наступает поздно. Вода не пропускает свет. Сначала станет серой, потом чуть светлее, а потом они придут.
— И повесят нас на перевёрнутом кресте, — закончил Иван. — Красивая смерть.
— Не смерть, — поправил Пётр, и в его голосе послышалась усталая, выжженная горечь. — Превращение. Ты станешь таким же, как они — полупрозрачным, забывчивым, вечно бредущим по этой деревне без цели и без надежды. Повешение на перевёрнутом кресте — это не казнь, а инициация. Они принимают тебя в свой мир. Но ты не умрёшь. Ты просто перестанешь быть собой. А вот я, скорее всего, просто исчезну. Иван представил — на секунду, на одно короткое, ледяное мгновение — как он бродит по затопленным улицам, не помня ни имени, ни прошлого, ни Сократа, ни Саяны. Как его лохматые кудри становятся такими же бледными, как у этих теней, а глаза — пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Он тряхнул головой, прогоняя видение.
— Сократ не предатель, — сказал он, и прозвучало это скорее как молитва, чем как уверенность.
— Ты так думаешь? — Пётр посмотрел на него с жалостью. — Я видел его глаза, когда он пришёл с домовыми. В них не было ни капли сомнения. Он стал одним из них, Иван. Двухдольный, ничей — ты сам его так называл. Может быть, он действительно ничей. И ничей — значит, он может выбрать любую сторону. Он выбрал силу.
— Замолчи, — сказал Иван, и в его голосе прозвучала злость, которую он сам не ожидал. — Ты его не знаешь. Он спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Он не предатель.
— Как скажешь, — Пётр пожал плечами и замолчал, и его молчание было тяжелее любых слов.
Иван закрыл глаза и попытался восстановить ментальную связь — ту тонкую нить, которая соединяла его с Сократом на протяжении двух лет, с того самого вечера в заброшенном доме, когда мопс впервые заговорил у него в голове. Он звал, шептал мысленно, кричал, но в ответ была только пустота — глухая, холодная, как дно этого водохранилища. Иногда где‑то далеко, на грани слышимости, пробивался обрывок фразы, но он тонул в шуме, прежде чем Иван успевал разобрать слова.
— Он не отвечает, — сказал он вслух, и это прозвучало как приговор.
Пётр молчал. Время тянулось медленно — Иван потерял ему счёт. В погребе не было ни окон, ни часов, только зелёный свет, просачивающийся сквозь щели в полу, и этот свет пульсировал, как больной пульс, то усиливаясь, то затухая. Он несколько раз засыпал, но сон был поверхностным и снилась ему каждый раз Саяна. У нее было истощенное лицо и пересохшие губы, Иван бежал к ней со всей силы, но она отдалялась. Один раз сверху донёсся топот — много ног, тяжёлых, неживых — и голоса, которые обсуждали что‑то на непонятном языке, похожем на шорох гравия.
— Скоро, — сказал Пётр, прислушиваясь. — Они собираются на площади.
Через некоторое время дверь погреба отворилась. Двое домовых — коренастые, с красными глазами и длинными руками — спустились вниз и вытащили Ивана и Петра наружу. Иван не сопротивлялся — силы уходили куда-то, оставляя после себя лишь тупую, безразличную пустоту. Он даже не взглянул на Петра, когда их выволокли на свет — вернее, на то, что здесь называлось светом.
На площади собрались почти все обитатели затопленной деревни — сотни полупрозрачных, бледных фигур, стоящих плотными рядами. В центре возвышался перевёрнутый крест — чёрный, скрученный, похожий на старую корягу, и на его перекладинах болтались две верёвки с петлями. У подножия креста стоял Мокрый Фёдор — высокий, зеленокожий, с глазами-лужами, в которых отражалась не вода, а тьма. Рядом с ним — Сократ, всё ещё в