Страница 41 из 44
облике домового: лохматый, с горящими глазами, и на его морде не было ни страха, ни радости — только странное, каменное спокойствие.
— Живые люди осквернили наш мир, — провозгласил Мокрый Фёдор, и его голос прокатился по площади, как гром над водой. — Они затопили наши дома, наши поля, наши могилы. Они построили плотину, чтобы мы никогда не поднялись. Но теперь мы поднимемся! Сегодня мы покажем им, что такое наша сила! А эти двое — шпионы — будут первыми, кто испытает нашу власть.
Толпа загудела — негромко, тревожно, но никто не выступил вперёд, никто не закричал «не надо». Иван посмотрел на лица мертвецов: Егор, плотник, стоял в первом ряду, и его кулаки были сжаты, но он молчал. Илья, пастух, опустил голову. Анна, которая искала своего утонувшего сына, плакала — беззвучно, и её слёзы растворялись в воде, не достигая земли.
— Привяжите их к кресту, — приказал Мокрый Фёдор.
Домовые схватили Ивана и Петра, поволокли к кресту. Верёвки были грубыми, мокрыми, и они впивались в запястья, как змеи. Иван не сопротивлялся — сил не было, да и какой смысл? Сократ стоял в стороне, и его горящие глаза смотрели прямо на Ивана, но в них не было узнавания.
— Сократ! — крикнул Иван, в последний раз пытаясь пробить стену молчания. — Ты помнишь? Колбаса! Ковролин в гостинице! Хаски на набережной! Ты помнишь?
Сократ не ответил. Он даже не шелохнулся.
— Вздёрнуть их, — сказал Мокрый Фёдор, и голос его скрежетал, как ржавый гвоздь, который вбивают в доску.
Домовые потянули за верёвки, и верёвки натянулись, сдавив шеи. Иван почувствовал, как мир начинает расплываться — зелёный свет, лица мертвецов, перевёрнутый крест — всё пошло кругами, как вода в омуте. Он попытался вдохнуть, но не смог. Лёгкие горели, в ушах зашумело, и последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — Сократ, который шагнул вперёд.
А потом — удар. Тяжёлый, мокрый, как весло по воде. Крик. И верёвки ослабли.
Иван рухнул на землю, хватая ртом воздух, кашляя и захлёбываясь — водой, слюной, чем‑то ещё. Сквозь пелену в глазах он увидел, как Сократ, размахивая длинными когтистыми лапами, набросился на Мокрого Фёдора. Домовые отпрянули, не ожидая удара от своего же. Сократ вцепился зубами в горло главарю, и зелёная, гнилая кровь брызнула во все стороны.
— Ты! — закричал Мокрый Фёдор, хватаясь за рану. — Ты предал нас!
— Я никого не предавал, — ответил Сократ, и егоголос — низкий, рычащий — разнёсся по площади, заглушая шум. — Я притворялся. Мне нужно было узнать, что ты задумал. И теперь я знаю: ты хочешь не свободы для мертвецов, ты хочешь власти. Ты — водяная крыса, которая готова утопить всех, лишь бы самой не тонуть.
Толпа ахнула. Домовые замерли, не зная, на чью сторону встать. Иван, потирая шею, поднялся на ноги. Пётр стоял рядом, тоже живой и, кажется, целый.
— Не верьте ему! — закричал Мокрый Фёдор, прижимая ладони к ране на горле. — Он — пес живых! Он пришёл уничтожить нас!
— Нет, — сказал Сократ, поворачиваясь к толпе. Его глаза горели ярче обычного, и в них, в этом огне, Иван наконец узнал своего друга. — Я пришёл спасти вас. И себя. И тех, кто наверху.
Он шагнул к кресту и отвязал верёвки одним движением когтей. Пётр помог Ивану отойти в сторону, и они встали рядом с Сократом, образуя маленькую, хрупкую линию обороны.
— Вы что, злодеи? — крикнул Сократ, обращаясь к мертвецам и к домовым, и его голос, низкий и рычащий, разнёсся по площади, заставляя вздрагивать даже самых бесстрастных. — С каких пор вы хотите убить живого? Того, кто пришёл подарить вам покой? Историка, который хранит память о вас? Такая ваша благодарность?
Толпа замерла. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на Ивана — не с ненавистью, а с недоумением, как будто впервые увидел. Даже домовые, которые ещё минуту назад поддерживали Мокрого Фёдора, теперь переглядывались и прятали когтистые лапы за спину.
— Вы думаете, что живые забыли вас? — продолжал Сократ, и в его голосе зазвучала страсть, которой Иван никогда раньше не слышал. — Вы думаете, что ваши потомки не помнят, откуда они родом? Они помнят! У них есть книги, фильмы, песни. Они ставят свечи на могилах, которых больше нет. Они собираются у воды и вспоминают ваши имена. А этот, — он ткнул лапой в Мокрого Фёдора, — хочет, чтобы вы забыли всё, что в вас осталось человеческого. Он хочет, чтобы вы стали его рабами — вечными, без надежды, без памяти.
— Он врёт! — закричал Мокрый Фёдор, но в его голосе уже не было прежней силы.
— Вы — продолжение живых, — продолжал Сократ, не обращая на него внимания. — Вы — их прошлое, их корни, их память. Если вы разрушите плотину, вы не освободитесь — вы умрёте окончательно. Рассыплетесь в прах, и даже ваши имена исчезнут, ведь ваши потомки погибнут и некому будет вас вспоминать. А если вы поможете нам, мы — живые — сделаем всё, чтобы ваши души обрели покой. Иван напишет о вас книгу, об этой деревне.
Толпа зашумела. Кто-то заплакал, кто-то, наоборот, закричал: «Верьте ему! Он говорит правду!».
— А вы, домовыми еще называетесь! – продолжал яростно рычать Сократ, – как вам не стыдно быть шестерками такого злобного выродка? На что вы расчитывали? Если люди утонут, они не построят никаких новых домов, вы просто лишите права на существования других домовых, которые сейчас живут в квартирах или в домах в деревнях, которые сметет поток воды от взорванной плотины. Сдается мне, Мокрый Федор продался водяному! Как вы можете хотеть смерти людей, которые кормят и поят ваше племя?