Страница 39 из 44
— Ну как знаешь, — домовой обиженно пожал плечами и скрылся обратно в клубах пара.
— Ты правильно сделал, что отказался, — тихо сказал Пётр. — Баня ихняя — ловушка. Попаришься — и не выйдешь, превратишься в такого же, как они. Привязанный к этому месту навечно.
Они прошли ещё немного, и возле покосившегося забора Иван увидел группу мертвецов — троих мужчин и одну женщину. Они не были полупрозрачными, как другие, а скорее матовыми, как старое зеркало, в которое долго не смотрелись. Женщина держала в руках выцветшую фотографию, на которой была изображена сама — молодая, в белом платке, с младенцем на руках.
— Вы были жителями этой деревни? — спросил Иван, подходя ближе.
— Были, — ответил один из мужчин, высокий, с длинной бородой. — Меня звали Егор. Я плотничал, строил эти дома. Все до единого. А теперь они стоят под водой, и я стою под водой, а наверху — мои правнуки, которых я никогда не увижу. Их могилы? — он горько усмехнулся. — Затопили, конечно. На кладбище теперь рыбы плавают. А кресты с могил — их выдернули, перевернули вверх ногами и воткнули обратно в дно, как дьявольские указатели. Говорят, это для порядка, чтобы никто не заблудился. А по-моему — это кощунство.
— А вы кем были? — спросил Иван второго мужчину, который молчал и смотрел в землю.
— Я, значит, был пастухом, — ответил тот, не поднимая головы. — Звали меня Илья. Пастух, дурной человек, любил выпить. Но детей не обижал, скотину не мучил. А после смерти меня сюда — и всё, забыли. Церкви нет, батюшка утонул, исповедоваться некому. Так и живу — ни богу, ни чёрту. Гоняю косяки рыб, да коров хлебом кормлю.
— А вы? — Иван повернулся к женщине.
— Анна, — сказала она, не отрывая взгляда от фотографии. — У меня было трое детей. Двое выжили, уехали в город, а третий утонул здесь, в реке, за год до затопления. Я каждый день прихожу на то место, где он утонул, и жду. Может, встречу. Но он не приходит. Говорят, он перешёл на ту сторону, потому что был некрещёный. А я не знаю.
Иван выслушал их, чувствуя, как тяжело становится на душе.
— Послушайте меня, — сказал он, обращаясь ко всем троим. — Вы думаете, что живые забыли вас? Это не так. Есть книги — грустные, страшные, но они есть. Прощание с Матёрой, например, — там написано о затопленных деревнях, о людях, которые остались под водой. Ваши потомки — они не новые люди. Они переехали в города, живут в многоэтажках, работают в офисах, но они помнят. Может, не все, но некоторые. И они хотят, чтобы вы нашли покой. Разрушение плотины не даст вам покоя — оно убьёт вас окончательно. Домовые вас обманывают. Им нужны новые утопленники, а вам — свобода.
— Свобода? — переспросил Егор. — Какая свобода, если наши кости на дне?
— Я напишу книгу про вашу деревню, я напишу, кто здесь жил и издам ее для потомков – они будут вас помнить, в этом и суть истории – люди и события остаются в прошлом, чтобы пришли новые, молодые, — сказал Иван. — Если вы убьете их, вы убьете и себя, ведь они, потомки, и есть ваша жизнь. А вы помогите мне. Соберите всех. Я хочу сказать им правду.
Через час вся деревня собралась на площади — той самой, где Иван заметил карту водохранилища. Толпа была плотной, но тихой, и в этой тишине, кажется, даже рыбы замерли. Иван встал на пьедестал, где раньше стоял мужчина с пустыми глазницами, и заговорил:
— Я понимаю вашу злобу. Я понимаю, что вас затопили, что ваши могилы осквернили, что церквей больше нет, а кресты стоят вверх ногами. Но живые, которые сейчас живут наверху, — это ваши потомки. Не чужие, не враги — ваши правнуки и праправнуки. Они уехали в города не потому, что забыли вас, а потому, что в деревнях теперь негде жить. Но они помнят. У них есть книги, фильмы, песни о затопленных деревнях. Они ставят памятники, проводят обряды. Не все, но многие. А домовые вас дурачат. Их главарь, Мокрый Фёдор, хочет погубить мир, чтобы получить больше утопленников. Если плотина рухнет, вы умрёте по-настоящему — не перейдёте в другой мир, а рассыплетесь в прах. Он вам врёт. Не верьте ему.
Толпа зашумела, зашепталась, но тут из-за крайних домов вышли домовые — человек десять, а впереди них высокий, почти двухметровый, с кожей цвета гнилой зелени и глазами, похожими на две лужи стоячей воды. Рядом с ним шёл Сократ — но не тот Сократ, которого Иван знал. Мопс не смотрел на него, не отвечал на мысленные призывы, его горящие глаза были устремлены на Мокрого Фёдора, и на морде застыло выражение преданности.
— Арестовать их! — закричал Мокрый Фёдор, и его голос скрежетал, как ржавые цепи. — Этот чужак мутит народ! Он шпион! Он хочет, чтобы вы навсегда остались в этой трясине! Домовые, взять его!
Домовые бросились вперёд, и Сократ — первым. Он схватил Ивана за плечо своими длинными когтистыми пальцами и дёрнул назад, отбрасывая от пьедестала.
— Схватить их! — повторил Сократ — теперь вслух, голосом, который Иван никогда не слышал: низким, грубым, чужим. — Они готовят заговор против нашего вождя.
— Сократ? — прошептал Иван, но мопс не ответил. Ментальная связь оборвалась, и на том месте, где раньше жил тёплый, ворчливый голос, теперь была только пустота — холодная, глухая, как дно этого водохранилища.
— Ты предал меня, — сказал Иван, глядя в горящие глаза друга.
— Я двухдольный, — ответил Сократ, и его пасть искривилась в усмешке. — Я ничей.