Страница 38 из 44
Люди — или то, что от них осталось, — бродили по улице. У некоторых головы были изъедены рыбами до черепа, кто-то сохранил лица, кто-то – только часть. Особенно жутко было, когда навстречу шел человек, с первого взгляда совершенно нормальный, но стоило ему повернуться и на месте его затылка оказывалась красная вмятина. Они не разговаривали друг с другом, не смотрели по сторонам, не замечали ни Ивана, ни Петра. Они шли, опустив головы, ссутулив плечи, и казались Ивану стаей потерянных теней, которые забыли, куда направлялись, но продолжали двигаться по инерции. Они были чужими друг другу, как пассажиры в утреннем метро, когда каждый зажат в своём коконе и никто не хочет никого знать.
— Напоминает утро понедельника в московском метро, — сказал Иван, и его собственный голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, где каждый звук гас, как только срывался с губ.
Пётр усмехнулся, но ничего не ответил.
Из ближайшего дома доносилась музыка — гармошка, тягучая, надрывная, выводившая не весёлую плясовую, а долгую, заунывную похоронную мелодию, от которой у Ивана заныло под ложечкой, а руки покрылись гусиной кожей. Он заметил, как на крыльце сидит старик с гармонью, и его пальцы, полупрозрачные, как табачный дым, перебирают клавиши, но глаза старика смотрят в пустоту, и лицо его не выражает ничего — ни скорби, ни радости.
— Почему похоронная? — спросил Иван.
— Потому что сегодня годовщина его собственной смерти, — ответил Пётр. — В этом мире принято отмечать день ухода, а не день рождения. Поэтому он играет траурный марш, как ты играл бы весёлую песню на дне рождения друга.
Иван хотел спросить ещё, но тут из соседней избы донеслось пение — жалобное, высокое, похожее на плач или на молитву, которую произносят в забытой церкви. Голос был женский, но старый, надтреснутый, как глиняный кувшин, и он скользил по нотам, то взлетая, то падая, и в этом падении было что-то бесконечно тоскливое, от чего сердце сжималось.
— Кто это? — спросил Иван, делая шаг к избе.
— Марта, — тихо сказал Пётр, и его лицо стало ещё более бледным, если это вообще было возможно. — Не ходи к ней. Она неласкова ни с живыми, ни с мертвыми, и её дар чувствовать чужаков сильнее, чем у других. Хотя, она может знать больше других...
Но Иван уже не слушал. Он подошёл к крыльцу, заглянул в зарешёченное окно, и увидел её. Женщина в тёмном платье, с седыми, спутанными волосами, сидела на лавке, раскачиваясь вперёд и назад. У нее были тонкие, даже заостренные черты лица. На шее болталась верёвка, к которой был привязан камень — булыжник, не меньше пуда, — и этот камень лежал у её ног, словно напоминая о том, как она умерла. Её глаза были закрыты, но пение не прекращалось, и в нём, в этом пении, Иван услышал не только печаль, но и злобу, глухую, подземную, которая копилась веками.
— Марта? — позвал он негромко, не заходя в дом, помня предупреждение Петра.
Пение оборвалось. Марта открыла глаза — чёрные, без белков, как у статуи, — и уставилась на Ивана.
— Живой, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — Зачем пришёл? Меня утопили, и ты хочешь то же? Или ты из тех, кто ищет правду?
— Я ищу правду, — ответил Иван, не отступая, хотя холодок полз по спине. — Я знаю про тебя, с тобой обошлись несправедливо. Здесь готовится злодеяние, и совсем не мертвыми людьми, а теми, кого ты и при жизни могла чувствовать, нечистью. И среди них должен быть главный.
Марта усмехнулась — и её улыбка была страшнее любого крика.
— Главный? У них главный тот, кто забыл, кем был. Его зовут Мокрый Фёдор. Раньше он был домовым — обычным, чуть вредным, но не злым. А потом вода пришла, и он смешался с водяным. Теперь он ни человек, ни дух дома, ни хозяин реки — помесь, выродок. Он хочет погубить весь мир, чтобы получить больше утопленников, больше душ, которые будут подчиняться ему. Он подговаривает домовых, а те науськивают мертвецов, которые и так уже озлоблены тем, что их могилы осквернили. И ты, живой, теперь — его главная цель. Если он получит тебя, он сможет выйти наверх.
— Как я могу его остановить? — спросил Иван.
— Никак, — Марта покачала головой, и камень на верёвке стукнулся об пол с глухим, могильным звуком. — Ты уже в ловушке. Твой друг-двухдольный ушёл к ним, и скоро он вернётся другим. А тебя будут судить. Уходи, пока можешь.
Она закрыла глаза, и пение возобновилось — такое же жалобное, такое же тягучее, как плач по всему, что потеряно навсегда. Иван отступил от окна, и Пётр схватил его за рукав, оттащил от крыльца.
— Я же предупреждал, — прошептал он. — Марта опасна. Но она сказала правду о Фёдоре. Он — тот, кто всё затеял. И он хочет использовать тебя как заложника или как жертву, чтобы открыть проход между мирами.
Они пошли дальше, и вскоре на окраине деревни им встретилась банька — чёрная от времени, с покосившейся дверью. Из трубы валил пар, и в воздухе пахло берёзовым веником — странный, живой запах под водой, который резанул по ноздрям как насмешка.
Из бани вышел домовой — маленький, коренастый, с красными глазами, и поклонился Ивану.
— Проходи, гость, — сказал он слащавым голосом. — Помойся, отдохни. Дорога была долгой, чай, устал. У нас вода горячая, пар лёгкий.
— Спасибо, не хочу, — ответил Иван, хотя его мышцы гудели, а спина затекла от сна на сырой земле. Что‑то в этом приглашении было неправильное — слишком навязчивое, слишком ласковое, как у торговца, который пытается всучить тебе гнилой товар.