Страница 19 из 44
— Александр Фёдорович, здравствуйте. У меня находка. Курган не разграблен, уникальное погребение, вещи, и главное — зеркало, с китайско-сибирскими мотивами. Это открытие. Нужны эксперты, надо остановить стройку. Я не подпишу акт.
Голос профессора на том конце провода сначала удивлённый, потом взволнованный, потом — одобрительный:
— Молодец, Иван. Я подключу связи. Ничего не трогай, выезжаем.
Иван сбрасывает звонок начальника стройки — тот звонит снова и снова, но Иван не отвечает. Утром приезжает комиссия из Абакана, потом из Новосибирска. Курган признают особо ценным, стройку дороги переносят. Иван пишет научную статью, его публикуют в «Российской археологии». Его приглашают на конференцию в Москву. Его уважают.
…Проходит год. Иван защищает кандидатскую диссертацию. Тема — «Домовые в славянской и сибирской традиции: сравнительный анализ». Кафедра истории в родном красноярском университете предлагает место преподавателя — его давняя мечта. Он возвращается в школу, прощается с коллегами, они пожимают ему руку, желают удачи. Директор говорит: «Вы наш человек, Иван Николаевич». Теперь у него хорошая работа и он думает, что восемь лет – это не такая большая разница в возрасте. Он зовет Лену гулять, а потом зовет замуж. И она соглашается.
Он счастлив. Совесть чиста. Проклятия нет. Тридцать дней — не срок, кашель прошёл. Он смотрит в зеркало — в то самое, бронзовое, которое лежит теперь в музее, — и видит своё лицо. Усталое, но живое. С отражением всё в порядке.
Стоп.
«Домовые»? При чём тут домовые? Зачем он писал про домовых? В его диссертации была совсем другая тема… Он не защищался по домовым… Это не его работа и вообще не имеет отношение к истории…
Кто‑то лает. Громко, требовательно, отчаянно.
Иван оглядывается — вокруг него школьный коридор, доска объявлений, портрет директора. И собачий лай. Он не понимает, откуда он, но лай нарастает, становится невыносимым, режет уши.
В руку вонзается острая боль. Двенадцать килограммов чистой, яростной силы повисают на его предплечье — кривые зубы впиваются в запястье. Сократ. Мопс висит на его руке, сжав челюсти, и его глаза — чёрные, блестящие — не отпускают взгляд.
«Давай, очухивайся! — ментальный голос бьёт прямо в мозг, громче, чем когда‑либо. — Это морок! Ты в овраге, идиот! Кость ломай, быстро!»
Мир рассыпается как карточный домик. Школьный коридор исчезает, директор тает в воздухе, домовые разбегаются по щелям, Лена уходит из-под венца. Иван стоит на коленях у разрытой могилы, руки в крови, перед ним — череп с проломом и берцовая кость. Зеркало, которое он видел, — всего лишь старая консервная банка, блеснувшая в щебне. А рядом — живой, злой, дрожащий от напряжения мопс.
- Ты как здесь оказался? — спрашивает Иван, но Сократ не успевает ответить.
Лес вздрагивает. Из темноты выползает Костяная Нога — ослабленная, обгоревшая, с одним горящим угольком вместо глаза, но ещё живая. Она тянет костлявую руку к Ивану.
«Ломай! — орёт Сократ. — Сейчас!»
Иван хватает берцовую кость, кладёт на плоский камень, поднимает другой камень — тяжёлый, с острым краем — и обрушивает его вниз, шепча древние слова заговора, которые сами срываются с языка. Кость трескается, раскалывается, рассыпается на мелкие осколки.
Костяная Нога заходится в визге — нечеловеческом, тоскливом, долгом. Деревья дрожат, с веток срываются сухие листья, земля идёт волнами. А потом визг стихает. Тварь оседает, превращаясь в кучу серого пепла, и из пепла поднимается дым — не чёрный, не зловещий, а прозрачный, почти невидимый, и в нём угадывается фигура человека. Мужчина в старой одежде, с проломленным черепом. Он смотрит на Ивана — не зло, а с досадой. Глубокой, вековой досадой.
«Всё богатство было у меня, — шепчет голос, похожий на шорох сухой травы. — Столько золота я добыл. И из‑за одного самородка меня убили здесь же, в лесу. А нужно было просто жить и радоваться. И солнцу, и небу, и птицам. А я… зачем я это сделал? Зачем это сделали со мной?»
Иван не знает, что ответить. Он опускается на колени, осторожно собирает костяные осколки, череп, складывает их в углубление могилы. Крестит — неумело, но от души. Шепчет молитву, какую помнит: «Упокой, Господи, душу раба Твоего». Засыпает всё землёй, утрамбовывает ладонями.
Дует сильный ветер — тёплый, летний, пахнущий хвоей и мёдом. Листья шелестят, и в этом шелесте слышится что-то вроде вздоха облегчения. Тень человека в дыму кивает и тает. Лес выдыхает. Давление, которое висело над ним неделями, спадает. Иван чувствует облегчение.
— Лес чист, — говорит он вслух. — Костяной Ноги больше нет. Лесники… если они ещё живы, теперь смогут выйти. Я не опоздал.
Он хочет встать, но ноги не слушаются. Сознание затягивает тёплой волной — организм берёт своё, истощённый до предела. Иван падает на землю, успевая подумать: «Сократ рядом». И пустота.
Очнулся он от того, что язык — шершавый, настойчивый — вылизывал его лицо от носа до подбородка. Иван открыл глаза. Над ним стояло серое предрассветное небо, и в этом небе маячила морда Сократа. Живая, мокрая, недовольная.
«Живой? — спросил мопс. — Тогда не спать. Я такси вызывал, меня довезли, а ты лежишь».
Иван приподнялся. Голова кружилась, но в остальном он был цел. Ладонь перевязана чем‑то чистым — похоже, Сократ нашёл бинт в рюкзаке и намотал как смог, узлами вверх. Рядом, на камне, лежала пастила, обёрнутая в фольгу.