Страница 17 из 44
Костяная Нога взвизгнула, когда её пальцы сомкнулись на пустоте — оглушительно, тоскливо, как будто у неё отняли самое дорогое, последнюю надежду на сытость. Иван стоял в трёх метрах от неё, шатаясь, почти не видя от слабости, но он успел — амулет вытащил его из лап смерти, подарив три украденных мгновения. Он выхватил фляжку, плеснул спирт на пень — щедро, остро пахнуло водкой, — и щёлкнул зажигалкой. Пламя взметнулось вверх, жаркое, яркое, осветило лес на несколько метров вокруг, превратив чёрно-белый мир Ивана в оранжево-красное пекло.
Костяная Нога взвизгнула снова — нечеловеческим, разрезающим уши звуком, от которого заложило перепонки, а из глаз брызнули искры. Она дёрнулась, попыталась потушить огонь своими костяными руками, загребая горячие угли, но поздно — пень горел, и вместе с ним горела её временная плоть, обугливалась, трещала, рассыпалась в пепел, превращаясь в чёрные хлопья, которые кружились в воздухе, как снег в июле.
Иван рухнул на землю, чувствуя, как силы уходят вместе с кровью из порезанной ладони, вместе с каждым выдохом, с каждым ударом сердца. Разум затягивало чёрной, липкой пеленой, и последнее, что он увидел — сгорбленная фигура, рассыпающаяся в прах на фоне пламени, и два угля-глаза, которые смотрели на него с ненавистью и голодом до самого конца, пока не погасли окончательно. А потом — ничего.
Очнулся он от холода — тело ломило, каждый сустав ныл так, будто его переехал грузовик, ладонь саднила, голова гудела, а внутри, где-то под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая боль, как после долгой болезни. Иван приподнялся на локтях, огляделся. Пень догорал, тлели последние угли, дым тянулся к небу тонкой, почти прозрачной струйкой, смешиваясь с предрассветной дымкой. Костяной Ноги не было — ни следов, ни запаха, ни той давящей пустоты, что она оставляла за собой. Вокруг стояла тишина — обычная лесная ночная тишина, с совами и ветром, с далёким лаем собаки где-то в городе, а не та, звенящая, вакуумная, что была до ритуала.
Он сел, потрогал лицо — щетина, грязь, липкая от засохшей крови, но живой. Живой, чёрт возьми, и даже, кажется, целый — все кости на месте, все конечности слушаются, хотя руки трясутся как у пьяницы. Амулет всё ещё висел на шее, тёплый, пульсирующий в такт сердцу, и на его поверхности появилась тонкая трещина — плата за три украденных удара.
— Сработало, — прошептал Иван хрипло, и голос прозвучал как карканье старой вороны, больной и слабой.
Он кое-как собрал рюкзак, закинул за спину и побрёл обратно, к городу, ориентируясь по слабому свечению неба на востоке, где уже начинал проклёвываться серый, предрассветный луч. Но не прошёл и сотни метров, как лес начал меняться — тропа, которую он запомнил, исчезла, будто её никогда не существовало, и вместо неё появилась топкая низина с чёрной, вязкой грязью, хотя откуда здесь, на сухих склонах Столбов, взяться болоту? Иван свернул влево, обогнул сосну с расщеплённым стволом, запомнил её как ориентир, и через пять минут с ужасом понял, что вышел к сгоревшему пню. Тому самому. Он вернулся.
«Это она, — холодная, ледяная мысль пришла сама собой, не спрашивая разрешения. — Не убита. Ослаблена, ранена, но жива. И теперь водит меня по кругу. Не может пойти на прямое столкновение, изматывает...».
Он попытался идти увереннее, чаще сверяться с компасом, но компас врал — стрелка крутилась как бешеная, указывая то на север, то на юг, то на направление, которого не существовало, и тихо-тихо постукивала, словно насмехалась. А из темноты снова донёсся хромой шаг — тук... тук-тук... — такой же далёкий, такой же мерный, как и час назад, и на влажной земле появились свежие следы: одна ступня и костяная борозда, уходящая в чащу, посыпанная свежими костяными крошками.
Иван ускорил шаг, почти побежал, и вдруг увидел Сократа.
Мопс лежал прямо на догорающем пне, вытянувшись на боку, и из его полуоткрытой пасти текла кровавая пена, смешанная со слюной и кусками непереваренной колбасы. Глаза закатились, виднелись только белки, застывшие в неестественном положении, грудь не поднималась — не дышал, совсем, ни разу за те несколько секунд, пока Иван смотрел, затаив дыхание. Шерсть свалялась в грязные колтуны, на животе зияла глубокая рана — длинная, рваная, из которой сочилась чёрная, густая кровь, почти смола, и стекала на землю тонкой струйкой, смешиваясь с пеплом.
Иван забыл обо всём — о лесе, о Костяной Ноге, о проклятии, о том, что он вообще когда-либо читал про защитные знаки и амулеты. Он бросился вперёд, перепрыгивая через корни и камни, спотыкаясь, падая на колени, обдирая их до крови, и не чувствуя боли. Он добрался до пня, упал рядом, протянул дрожащие, грязные руки, чтобы схватить друга, прижать к груди, спасти, вымолить прощение, отдать свою кровь, свою жизнь, всё, что угодно, лишь бы мопс открыл глаза и лизнул его в щёку своим шершавым языком.
И его пальцы вонзились в гнилое, рыхлое мясо, кишащее белыми жирными опарышами, которые копошились, шевелились, выползали из трещин и падали на землю, белые на чёрной золе.
Иван отдёрнул руку, закричал — горько, отчаянно, навзрыд, и отшатнулся, падая на спину, ударяясь затылком о корень. Сократа не было. На пне лежал кусок трухлявой древесины — обгоревший, расползающийся под пальцами, влажный и склизкий, — а опарыши копошились в гнилых щелях, принимая форму то ли тела, то ли какой-то древней, отвратительной пародии на жизнь, высосанной из его собственного страха.