Страница 16 из 44
Лес встретил его чёрной стеной — такой плотной, что казалось, будто кто-то вырезал кусок реальности и заменил его пустотой. Однако зрение Ивана странным образом обострилось: с того самого дня, как проклятие начало менять его тело, он стал видеть в темноте почти как днём, только мир терял краски, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Сосны стояли серыми столбами, тропа тянулась бледной полосой, и даже мельчайшие детали — трещины на коре, примятая трава, кочки — были видны с неприятной, почти болезненной отчётливостью. Ночной лес жил своей жизнью: где-то ухала сова, ветки скрипели под ногами с противным, протяжным звуком, и всё время — каждую секунду, каждый миг — ему чудилось, что кто-то смотрит в затылок. Иван резко оборачивался, но видел только деревья, кусты, да иногда — мелькнувшую между стволами тень, которая исчезала быстрее, чем он успевал понять, почудилось ли ему.
Через час он вышел к оврагу, который показал ему Каменный Хозяин — склон был осыпной, мелкие камни съезжали под ногами, грозя отправить его в кувырок. Внизу, у самого дна, где земля была голой и чёрной, словно выжженная, темнел старый пень — трухлявый, покрытый глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика. Вокруг него не росло ни травинки, и воздух пах гнилью и чем-то сладковатым, напоминающим падаль. «Здесь», — подумал Иван, осторожно спускаясь вниз.
Он достал из рюкзака мешочек с землёй, рассыпал её вокруг пня широким полукругом, затем положил позолоченные монеты — блестящие, похожие на настоящие, которые купил когда-то в сувенирной лавке для подношений. Потом взял нож, помедлил секунду, глядя на лезвие, и полоснул себя по левой ладони — боль обожгла, но он не вскрикнул. Кровь потекла горячая, живая, падая на землю, на монеты, на трухлявую древесину пня, и запах железа смешался с гнилью, породив нечто среднее между кладбищем и бойней.
Иван отступил на несколько шагов, начертил ножом вокруг себя защитный круг — старый, проверенный знак, который чертил каждый вечер перед сном, — и встал в центр, сжимая в правой руке зажигалку, а левой прижимая к груди каменный амулет. Затем зашептал заговор, который выучил по старым тетрадям: слова шли тяжело, гортанные, чужие языку, и он чувствовал, как каждый слог отдаётся в зубах. Он звал не по имени — он звал голодом, звал жаждой, звал той древней, неутолимой силой, что питается страхом и кровью.
«Приди. Здесь кровь. Здесь душа. Приди, хромая, приди, костяная».
В лесу стало тихо — даже сова замолчала, даже ветер замер, и повисла такая звенящая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце, как кровь пульсирует в порезанной ладони, как где-то глубоко под землёй скребутся корни.
А потом — звук.
Сначала далёкий, едва уловимый, как шорох мыши в сухой траве, но он быстро нарастал, становился отчётливее, ближе:
Тук... тук-тук... тук...
Один шаг, второй — волочение кости по земле, длинное, шипящее, заставляющее волосы на затылке встать дыбом. Кто-то шёл через лес, не скрываясь, не таясь, шёл прямо на запах крови.
тук-тук..тук-тук..тук-тук..тук-тук..
Иван вжался в землю внутри своего круга, чувствуя, как амулет нагревается на груди. Из темноты, между стволами, выползла она.
Костяная Нога была невысокой — чуть выше пояса, сгорбленная, с длинными, неестественно тонкими руками, почти касающимися земли. Они вылазили из лохмотьев. Одна её нога была человеческой, босой, с грязными пальцами и стёртой кожей; вторая — костяной культей, о которую она опиралась, как о клюку, и эта культя оставляла в земле длинные борозды, посыпанные мелкими белыми осколками. Лицо скрывали спутанные седые волосы, свисающие космами, но из-под них горели два тусклых огонька — не глаза, а угли, тлеющие в глубине провалов.
Она приблизилась к пню, понюхала воздух, издавая странный, булькающий звук. Кровь. Монеты. Земля. Всё, что должно было привлечь паразита, всё, что пахло жизнью и жадностью. Костяная Нога замерла на секунду, потом шагнула в полукруг — прямо к пню, прямо в ловушку, и полезла в дупло, царапая костяшками труху, выискивая то, что её звало. И в этот момент её угли-глаза поднялись и уставились на Ивана. Она забыла про приманку. Она увидела живую душу, и в ней проснулся голод, более древний и сильный, чем просто тяга к золоту.
Тварь рванулась к нему, круша защитный круг — знаки вспыхнули золотом, но она пробила их, словно паутину, и вцепилась костяными пальцами в плечи Ивана, прижимая его к земле с такой силой, что хрустнули позвонки. Её лицо оказалось в двух сантиметрах от его лица — горячее, вонючее, с чёрным провалом вместо рта, и из этого провала тянуло холодом, могильным, ледяным. Иван не мог дышать, лёгкие отказывались работать, и он чувствовал, как из него вытягивают силы — тонкой струйкой, как через трубочку, высасывая остатки жизни, как пьют сок из спелого персика, оставляя одну пустую шкурку.
Три удара сердца.
Первый — он вспомнил Сократа, его тёплый бок, мокрый нос, ворчливый голос в голове.
Второй — мать, её руки, её слабую улыбку в последний раз.
Третий — он из последних сил сжал амулет в кулаке, так сильно, что камень впился в кожу и, кажется, пробил её до кости.
И исчез.