Страница 13 из 44
А потом был заброшенный дом в глухой деревне. Это случилось через полгодапосле того, как они уехали из Красноярска. Денег не было совсем — остатки он потратил на бензин и корм. Надо было где-то передохнуть, просто выспаться не в машине. Деревня стояла на отшибе, дома с заколоченными окнами, огороды заросли бурьяном. Один дом казался крепче других — рубленый, с печной трубой. Иван толкнул дверь — она поддалась. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками. Мебель была сдвинута к стенам, на полу валялись газеты 90-х. Сократ обнюхал углы, чихнул и лёг у порога.
— Здесь переночуем, — сказал Иван. Мопс вильнул хвостом.
Он постелил куртку на лавку. Съел бутерброд, дал Сократу корм. Ночь опустилась быстро, и Иван провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.
А потом его начало душить.
Он проснулся от того, что не мог вдохнуть. Что-то тяжёлое лежало на груди, сжимало горло. В темноте он различил силуэт — маленький, коренастый, с горящими красными глазами. Домовой. Он читал о них в этнографических записях: злые, обиженные, когда дом бросают. Этот явно был зол — дом разрушался, и он хотел выместить злобу на случайном путнике. Иван попытался скинуть его, но руки проходили сквозь тело, в глазах темнело.
Визг Сократа разорвал тишину. Мопс кинулся на невидимого врага, зарычал, вцепился зубами в пустоту — туда, где у домового должно было быть горло. Существо взвизгнуло, отпустило Ивана и обернулось к собаке. Иван сполз с лавки, кашляя, хватая ртом воздух. В свете луны он увидел, как Сократ бьётся с невидимым противником — катается по полу, рычит, визжит. А потом мопс взвыл и затих. Иван подполз к нему. Сократ лежал на боку, глаза закатились, дышал тяжело, с хрипом. Из пасти текла слюна с кровью. Домовой ушёл, но не далеко: чувствовалось, что он здесь, в углу, наблюдает.
— Сократ, — прошептал Иван, гладя мопса по голове. — Сократ, не смей умирать.
Собака не реагировала. Сердце колотилось, дыхание становилось всё реже.
Иван не знал, что делать. Он вспомнил старые записи — обряд «привязки души», когда умирающего можно удержать на грани, если провести круг и прочитать заговор. Не для изгнания, а для сохранения – это могло помочь, если существо еще не умерло, могло дать шанс на жизнь. Он действовал на автомате: вытащил из кармана мелок, обвёл Сократа широким кругом, добавил знаки. Внутри круга нарисовал ещё один — для себя. Потом порезал палец ножом, смешал кровь с землёй у порога и зашептал слова.
Он читал и читал, пока голос не сорвался. Слёзы текли по щекам. Он просил не за себя — за мопса, за единственное живое существо, которое осталось рядом с ним, которое он так любил.
И в какой-то момент круг вспыхнул слабым золотистым светом — или ему показалось. Из угла донёсся злой визг, что-то пронеслось мимо, и Сократ вздохнул — глубоко, судорожно, как после долгого ныряния. Глаза открылись. Иван упал рядом, обнял мопса. Тот лизнул его в щёку — слабо, но тепло.
«Не уходи, — пришла мысль, чужая, но знакомая. — Не уходи, двуногий. Я ещё колбасу не доел».
Иван замер. Это был не его голос. И не голос вслух — мысль, отчётливая, словно кто-то другой заговорил у него в голове.
— Сократ? — спросил он.
Мопс только вильнул хвостом.
Утром они ушли из того дома. Иван оставил на пороге монетку и кусок хлеба — для домового, который теперь молчал. Сократ шёл рядом, не хромал, но в его глазах появилось что-то новое — понимание, что ли. Или хитрость. Через несколько дней мопс начал открывать двери. Не носом, а лапой, и нажимал на ручку, совсем как человек. Перестал есть корм и стал попрошайничать колбасу. А потом поправил лапой занавеску, которая криво висела в гостинице. Иван тогда чуть не подавился, но списал на случайность.
А через неделю он услышал отчётливо:
«Колбаса кончилась. Ты забыл купить. Я требую».
Иван чуть не врезался в столб. Остановил машину, уставился на мопса. Сократ сидел на пассажирском сиденье, смотрел на него и ждал. И в глазах была не только собачья преданность, но что-то ещё. Человеческое. Или домовое.
— Ты… говоришь? — спросил он вслух.
«Говорю. А ты нет. Ты молчишь целыми днями, а я скучаю. Колбасу купи, Иван Николаевич. И не смотри так, будто призрака увидел. Мы же знакомы».
С тех пор они общались мысленно. Иван привык к голосу в голове — ворчливому, требовательному, но иногда тёплому. Сократ остался ласковым — тыкался носом, лез на руки, лизал лицо. Но стал умнее, хитрее, самостоятельнее. И иногда, когда Иван грустил, он слышал:
«Не ной. Всё наладится. Колбаса — это надолго. А ты — тем более».
Иван не знал точно, что произошло в том доме. Домовой втянулся в тело мопса, спасаясь от разрушения? Или его ритуал создал странную связь и слияние двух сущностей – собачьей и домовой? Главное — Сократ был жив, здоров и рядом. Это был его пес, только говорящий. Иногда даже слишком часто.
Он вынырнул из воспоминаний. Сократ уже спал на подушке, посапывая. Толстый, тяжёлый, несуразный — и самый родной.
— Эх, ты, двухдольный, — прошептал Иван и погладил его за ухом.
Мопс вздохнул во сне и лизнул лапу.
За окном светало. Второй день приближался, и нужно было готовиться к ритуалу призыва Костяной Ноги. Но сейчас, глядя на спящего Сократа, Иван чувствовал, что они справятся. Должны.