Удачное вложение

— И вообще, не ищи их, не хочу знать, и не хочу, чтобы ты знала, — немного успокоившись, потребовал Данко. Я неопределенно кивнула.

Я его не послушалась. Хоть изначально я и сама не хотела ничего выяснять о парочке его убийц, теперь мне уже нужно было знать наверняка, как они прожили свои жизни и много ли радости принесло им их злодеяние.

К моему удивлению, найти информацию оказалось просто. Жена Данко фамилию не меняла, так и осталась Самариной, хоть и вышла замуж за того самого Николая, выждав определенные сроки: то ли, чтобы соблюсти приличия, то ли, чтобы не вызвать подозрения. Фамилию новоиспеченного мужа брать она по каким-то причинам не стала: может быть, поначалу, пока не убедилась в тщетности поисков записей Даниила, еще надеялась выехать на родстве с талантливым музыкантом. А может, ей просто не хотелось становиться Чипизубовой.

С горечью и злостью до скрежета зубовного я восприняла информацию, что в конце девяностых Олеся Самарина очень даже неплохо раскрутилась и жила припеваючи. Именно дорогая квартира, которую она заполучила после смерти Данко, явилась стартовым капиталом для ее бизнеса. Деньги от проданной квартиры она выгодно вложила в дело, которое ей было хорошо знакомо: она занялась салонами красоты, только теперь не как парикмахер, а как владелица. Затем к ее предпринимательской деятельности добавилось управление сетью отелей и рестораном, и какое-то время они с мужем жили буквально в шоколаде, не вылезали из-за границы, наслаждаясь отдыхом на элитных курортах, чемоданами скупая брендовые шмотки и разъезжая в баснословно дорогой тачке. От железного коня своего они и погибель приняли. Их красный «Феррари» где-то за кордоном попал в крупнейшую аварию с участием нескольких других машин, в результате которой авто Самариной, несмотря на повышенную безопасность и вопреки множеству краш-тестов, расплющило, как консервную банку. Салон оказался буквально всмятку. Гитарист, однако, чудом умудрился выжить, правда вряд ли это можно было бы назвать жизнью: теперь он влачил полностью овощное существование, опутанный трубками и проводами. А вдова Даниила Самарина погибла на месте. Я искренне надеялась, что ее призрак тоже где-то застрял, например, в той самой разбитой машине, и до сих пор торчит где-нибудь на свалке техники, не подлежащей восстановлению.

Но даже это было не важно. Главное, что возмездие все же свершилось и довольно давно. А стало быть, держало Данко здесь не это. И мы снова оказались в тупике.

Данко долго молчал, когда я пересказала ему всю информацию, что смогла накопать по гибели его бывшей жены. Сердце взволнованно заходилось от незнания: простит ли он меня, что я не выполнила его просьбу. Но Данко, похоже, думал не о моем своеволии, а о другом. Кажется, мы перебрали уже все возможные варианты его спасения, но все попытки оказались тщетными.

Я наконец нарушила затянувшееся молчание.

— Что, если все-таки я виновата? — проронила я со вздохом.

Данко удивленно повернулся ко мне.

— В чем? Почему виновата? Я не злюсь, что ты разыскала Лесю, наверное, я даже втайне надеялся, что ты не послушаешься, хоть и страшился узнать, что у нее все в порядке.

— Нет, я о другом, — сказала я и через силу добавила: — Я боюсь, что вдруг это я мешаю тебе уйти.

— Что? — растерянно спросил Данко. — Как ты можешь мешать? Ты помогаешь…

— Мне очень больно признаться, но какая-то часть меня слишком боится тебя потерять и не хочет отпускать. Внутри меня нечто эгоистично противится этому. И я подумала, что это я не позволяю тебе освободиться. Я не нарочно, но…

По губам Данко скользнула усмешка, глаза наполнились безысходностью. Он резко

отвел взгляд, устремляя его в никуда, и покачал головой.

— Если так рассуждать… — произнес он. — В таком случае, может, это я мешаю себе уйти?..

Хоть мы и пришли к выводу, что проверили все возможные способы освобождения Данко, он больше не выглядел удрученным, тоскливым или несчастным. Мы, наслаждаясь обществом друг друга, жили сегодняшним днем. Вернее, ночью. У Даниила теперь был доступ к любимому занятию — его музыке, и я делала все, чтобы продлить эти моменты. Как-то раз я даже принялась ему вторить, когда он исполнял песню, что больше всего мне запомнилась.

— У тебя хороший голос, — с удивлением и легкой печалью сказал Данко, будто ожидал от меня иного. — Есть одна песня… Она написана от женского лица.

Он смущенно помолчал, почти бесшумно перебирая струны, еле-еле касаясь их пальцами — так, что казалось, я не слышу, а, скорее, угадываю музыку на уровне подсознания.

— Так было нужно… по сюжету, — опустив длинные ресницы, пояснил он, и я подумала, что он когда-то сочинил ее для жены. — Вот бы ты ее выучила!

— Спой, пожалуйста, — попросила я, — и я постараюсь запомнить.

Данко заиграл неторопливым перебором на три счета. Мелодичная, протяжная песня напомнила мне старинный романс.

— Взрывается немая тишина

Аккордами не спетых нами песен,

На сломанной гитаре пыль и плесень,

В окно молчит зеленая луна.

От рваных джинсов — только бахрома,

От сладких грез — лишь сахарная вата.

Наш пьедестал — больничная палата,

Где в летних окнах вечная зима.

И звуками не пролились слова,

Окаменели на бумажных гладях,

Стихи молчат в израненных тетрадях.

Кумир мой мертв, и я его вдова.

— Кумир мой мертв, и я его вдова, — шепотом повторила я последнюю строку, чувствуя, как от слез щиплет глаза.

— По задумке эту песню поклонница посвящает погибшему музыканту, — меланхолично откликнулся Данко, а я с тоской подумала, что эта песня разорвет мне сердце, когда наконец мы сможем освободить его и отпустить на покой. Я покрепче обняла его, надеясь, что он сыграет и споет что-то еще, но он молчал, о чем-то думая. Меня вдруг осенила идея, и я схватила его за руку.

— Пойдем! — позвала я, и он покорно последовал за мной в коридор. — Давай кое-что проверим. Вдруг я смогу тебя вывести?!

— Погоди, постой! — Данко стал как вкопанный посреди прихожей. В глазах отразился почти детский восторг и надежда. — Думаешь, получится?! Почему мы раньше не додумались? А вдруг получится? Должно получиться! О, как мне страшно!