Удачное вложение

Следующий момент для Даниила стал самым кошмарным, потому что вначале осознать то, что он увидел, было невозможно, непостижимо, это было за пределами человеческого понимания. Он будто смотрел сверху из дальнего угла комнаты и видел себя со стороны лежащим на собранном диване без признаков жизни. Одна нога была согнута, вторая — съехала с дивана и касалась пяткой пола. Голова как-то неестественно была повернута вбок, и застывшие, остекленевшие глаза смотрели в одну точку сквозь приоткрытые веки. Грим размазался по совершенно белому, бескровному лицу, в черной от помады прорези рта поблескивали зубы: зрелище было настолько жутким, что Данко сам себя испугался. Но самое страшное и недопустимое — из локтевого сгиба левой руки торчал шприц.

Притулившись на краю дивана подле него сидела жена, в расстегнутой демисезонной куртке, с проводным телефоном на коленях и, рыдая, что-то кричала в трубку. Не сразу он разобрал, что она вызывала скорую, причитая, что у ее мужа, кажется, случился передоз.

— Вот это то, чего я не мог никак понять! — шептал в исступлении Данко, дойдя до этого момента истории. — Я был чист уже многие месяцы! Я избавился от этой дряни, и в доме у меня ее быть не могло. Давно уже все спустил в унитаз, выкинул иглы. Для меня настолько музыка важную роль играла, мои ребята, мой коллектив! Я просто не мог бы их подвести. Я этого не делал! Да, признаю, когда-то баловался, и это уже становилось проблемой, но я вовремя остановился, справился, полностью завязал, и Леся об этом знала. Она еще так мной гордилась!..

Но жена, как ему показалось, почти не удивилась тому, что Даниил снова взялся за старое. Санитарам скорой она дала понять, что муж ее наркоман и происходящее — в порядке вещей, и они констатировали смерть от передозировки. Данко пытался кричать, что это неправда. Он махал руками перед лицами врачей, мол, вот же я! Я этого не делал! Но его безжизненное тело увезли, а он остался там. Жена почти сразу куда-то уехала и в квартире с тех пор появлялась редко. Только на похоронах, да на поминках показалась. Ну а как все сроки прошли, увидел Данко, как вернулась она в квартиру с соло-гитаристом его группы. Он сначала подумал, что решили еще раз помянуть, как близкие люди, а они вместо этого весь дом перевернули — искали что-то. Оказывается, те самые записи. Санёк-то, у которого сумка осталась, хоть и знал, что Даниил умер, вещи его так и не привез.

— Ума не приложу, почему, — сокрушался Данко. — Хотя я даже рад был. Лишь бы Леське не достались. Это ж они сговорились с Коляном, с гитаристом нашим. Он, оказывается, надеялся меня из группы выпереть — это меня-то, который ее основал! Хотел забрать записи, присвоить славу, а заодно и жену мою. Хотя он, как выяснилось, ее частенько и до моей смерти присваивал. — Голос Данко переполнился ядом и ненавистью, которые, видно, не истощались со временем, а только крепли, как хорошее вино. — Они, чтобы не спалиться, выждали все сроки, которые там по этим обрядам поминальным положены, а потом все искали, искали, чуть ли мебель мягкую ради этого не взрезали, едва паркет не разобрали! А позже умаялись, видно, да разлеглись на нашем же брачном ложе. Я хоть на кухню сразу сбежал, руками уши затыкал, но все равно все их ахи, вздохи и стоны слышал. Ну а потом они не раз еще в этой квартире встречались с той же целью, пока жена ее не продала. Но пока они там бывали, я и узнал, что она заранее в бутылку с вином подсыпала убойное снотворное, вот что меня и срубило-то сразу. Была уверена, что я на радостях не удержусь, чтобы не попробовать. А после, оказывается, Колян приходил, открыл дверь дубликатом ключа, что она ему сделала, перетащил меня на диван, жгут затянул, да вбаянил мне смертельную дозу. Вот и все. На этом и окончилась моя музыкальная карьера.

Как же, наверное, странно и тяжко было Данко впервые за столько лет рассказывать о своей трагедии. Он его радостного настроя не осталось ни следа, лицо осунулось и как будто состарилось, взгляд стал тяжелым.

— Я до сих пор недоумеваю, — пробормотал он, — если не любила, если только притворялась… Раз настолько был не мил, ну, неужели развестись не могла? Я же не тиран какой-то был, отпустил бы. Почему на поводу у него пошла? Правда, квартира бы мне досталась при разводе, я ее до свадьбы в наследство получил, а так — ей…

— Квартира в центре Москвы, — мрачно констатировала я.

— Ну, это меняет дело, — так же мрачно сострил он и добавил с невыносимой тоской: — А теперь я застрял здесь не могу даже гитару в руки взять. И музыку мою никто так и не услышал. Я ведь поначалу грешным делом даже надеялся, что Санёк с корыстной целью себе ее оставил, решил присвоить. Думал, что или продаст моим же, или еще что-то придумает. И вот я все пытался хоть какую-то новость услышать или в газете, что жильцы приносили, прочесть. Как только кто радио включал, тут же бежал слушать, вдруг где заиграет… Но нет. Как ластиком стерли имя Даниила Самарина, и «Сердце Данко» так и не зажглось.

Дрожа от бессильной, глубинной ярости на незнакомых мне людей, что так поступили с близким человеком, что сотворили такое предательство со своим доверчивым товарищем, я поднялась с дивана. Я чувствовала, как пылают щеки.

— Я все сделаю, чтобы найти твою музыку, — торжественно и тихо пообещала я, протягивая к нему руки. — И добьюсь того, чтобы ее услышали.

Данко тоже встал, осторожно взял мои ладони в свои, словно опять не веря, что может ощущать прикосновения, и долго стоял, склонив голову. Комнату уже полностью заполняло летнее утро, за окнами верещали воробьи. Мне до чертиков хотелось спать и одновременно не хотелось, чтобы Данко уходил, но как только он отпустил мои руки, а я прикрыла глаза, что-то спрятало его от меня. Может, он снова попал в то самое забытье, в которое его периодически утягивала невидимая сила. Мне оставалось лишь надеяться, что удастся найти его музыкальные сокровища и передать тем, кто был их достоин. И тогда Данко сможет освободиться из этих ненавистных для него стен.