Песня простака

— Жестокость, говорите? — Я наиграно прикладываю руку к сердцу, — Ваше высочество, вы ранили меня в самое… как эта штука зовется? В самое дорогое и нежное место. Я же так старался. Я репетировал. Я три дня не ел, не пил, чтобы голос звучал звонко как колокол.

— Как бой колоколов на похоронах, — поправляет она, не моргнув глазом.

— Как колокол собора! — не сдаюсь я, — Который звонит только по великим праздникам. А ваш выход в зал — разве не праздник? Конечно, вы опоздали и услышали мой профессионализм в полной мере… Хотите, спою для вас прямо сейчас?

— Ты невыносим, — она закатывает глаза, фыркает. И это фырканье — истинная музыка для души.

— Это и есть мое ремесло, ваше высочество. Быть ужасно невыносимым! Вот правда, некоторые пытаются присвоить этот труд себе и делают это совершенно бесплатно и с куда большим талантом.

Она на секунду замолчит. Я вижу, как она прищурила свои голубые искрящиеся смехом глаза, как она перебирает в голове ответы. И когда она приоткрывает рот, понимаю, что игра началась всерьез.

— Скажи мне, прошу, — ее голос пропитан притворным любопытством, — на твоем колпаке и правда бубенцы? Или этот звон раздается от твоих мыслей? Никак не могу понять, что за назойливый звук и откуда он.

— О, ваше высочество, — я кланяюсь неглубоко, — мысли звенят только у тех, у кого они вообще есть. Для пущего комфорта собеседника я предпочитаю не думать вовсе.

— В том-то и беда, я думаю, — вздыхает она. — Получить от тебя полную тишину — это такой редкий дар нам всем, что его непременно занесут в летописи. «В год, когда герцог де ла Рош приехал с визитом в замок, владелец колпака с бубенцами молчал целых десять секунд. Замок рухнул от удивления».

— Если замок рухнет, ваше высочество, я обещаю поддержать вас лично. На своих плечах. Не переживайте, шут ничем не уступает рыцарю, уверяю.

Она делает шаг навстречу. Я чувствую запах флердоранжа — такой же, какой доносился вчера от ее стола, когда я проходил мимо.

— Я — не яблоко для жонглирования, ты бы меня не удержал и рухнул бы в тот же миг, — говорит она тихо.

— А падаю я красиво. Вы же видели вчера мой кульбит, — я растягиваю самую широкую улыбку и складываю руки на груди зеркально Элоизе.

— Видела, — при всем серьезном виде, на ее скулах появился тонкий розовый румянец, — И до сих пор не могу решить, что было страшнее: твое падение или попытка барона де Монфора танцевать с вилкой.

Мы смотрим долго друг на друга. В ее глазах во всю плещутся смешки. Я решаю, что здесь можно закончить в этот раз.

— Туше, ваше высочество, — говорю я, чуть разводя руками.

Она смотрит с недоверием, словно пытается просчитать — смеюсь ли я над ней или признаю победу. Ее губы дрожат. Я вижу как она с силой сдерживает улыбку.

— Желаю вашей светлости приятной прогулки по замку, — говорю я и делаю лёгкий поклон. Руку — на сердце, колпак — чуть набок. Как же она не любит эти реверансы вне пира!

— Прекрати, прошу, — бросает она.

— Что именно, ваше высочество? — спрашиваю я, якобы удивленно.

— Реверанс…

— Вы хотите лишить меня последнего изящного жеста? Я же только ради вас стараюсь.

— Ради меня старайся молчать, — отвечает она, но в голосе уже нет холода.

Что ж, значит, одного реверанса мало. Делаю глубокий, самый вычурный поклон, какой только способен изобразить. Мой нос почти утыкается в колени, макушка касается каменного пола, колпак со звоном шмякается, и бубенцы заливаются переливчатым трезвоном.

Камеристка не выдерживает и смеется в голос. Гвардеец кашляет в кулак, но мне не впервые видеть сдерживающих вырывающийся хохот солдат.

— Безнадежен, — говорит она, — абсолютно безнадежен…

Она изящно отмахивается ладонью и идет дальше, обходя меня стороной. Камеристка и гвардеец идут за ней следом.

Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются за углом. Она не обернулась, но я видел. Видел, как в уголке ее губ пряталась улыбка. Маленькая, тихая, как еще одна наша тайна, которую она пытается спрятать ото всех. И которую мое любопытство вновь не смогло упустить.

Поднимаю колпак, стряхиваю зачем-то пыль, которой здесь и в помине нет. Бубенцы звенят, негодники, просятся вернуться на голову Лефу.

Иду дальше, в северную галерею. Солнце здесь уже сдало позиции — густая тень укрыла каменный балкон, только в узких бойницах пляшут пыльные зайчики. Я выхожу на воздух, и ветерок, нагретый за день, ласково гладит лицо. Перила здесь широкие, теплый шершавый камень приглашает на отдых. Я сажусь, упираясь спиной в стену, поджав одну ногу ближе. Колпак беру в руки, пусть отдыхает.

Передо мной — леса и поля. Далёкие зелёные холмы, между которыми угадывается изгиб реки, той самой, что шумит под стенами. Она течёт туда, где горизонт сливается с небом. Я не знаю точно, но иногда мне кажется: если смотреть достаточно долго, можно разглядеть край света. А может быть, там, в той неясной дали, за перелесками и деревушками, о которых никто не помнит, — мой дом. Я не помню его. По-настоящему не помню. Только обрывки: мокрая трава под босыми ногами, запах овечьей шерсти, чей-то смех — низкий, грудной, может быть, материнский. Или братьев, сестер. Почти ничего не помню.

Ветер стихает. Солнце скатывается дальше по небосводу, удлиняя тени. Веки тяжелеют. Я смотрю вдаль и думаю о том, что сегодня она прочтёт ту книгу, где меж страниц притаился для нее цветок. И, может, если мне посчастливится, она сохранит этот цветок надолго.

Я засыпаю под шёпот листвы и далёкий крик птицы, которая, кажется, ищет своё гнездо. Или, быть может, летит искать лимоны.

* * *

Порой невозможно отличить границы сновидений. Что-то просачивается туда из домыслов, что-то из воспоминаний. Но этот сон я знал слишком хорошо…

На дворе стоял приятный день начала осени. Солнце еще светило ярко, сбавляя пыл летней жары. Ровный и мягкий свет золотил края пожелтевших листьев, отчего кроны деревьев казались сплетенными из золотых монет, разбросанных по лесу неведомым щедрым купцом.