Песня простака

Интерлюдия

Жив душой лишь тот, кто помнит своё прошлое, — не отделяй себя «тогда» от себя «сейчас». В это верю твердо и не изменяю памяти, за что и она мне служит верно. Настала пора интерлюдии. Она звучит всегда где-то между, связывая настоящее с ушедшим, не позволяя музыкантам рассыпаться в тишине. В моей же песне интерлюдия наступает сейчас — когда затих куплет, когда проигрыш отзвенел у реки, а новый куплет ещё не затянут. И в этом зазоре, в этой щели между струнами, мы с вами.

Весь следующий день в замке — суета, как в потревоженном улье. Король Филипп с раннего утра водит герцога Камиля де ла Рош сперва по замку, потом по двору, затем они садятся на коней и уезжают в окрестности — показывать земли, мерить взглядом поля. Слуги носятся, как ужаленные, даже старший конюший охрип, раздавая приказы. Я проскальзываю на кухню — и тут же жалею об этом.

Миэль в ударе. Она мечется от котла к котлу, передник съехал набок, лицо красное от жара и гнева.

— Куда ты прешь, дурень? Я ж сказала — сперва биточки мучные с медом, потом биточки из говядины. Ты куда мед-то льешь, а? Вот отобью тебе пальцы, разочек, будешь у меня знать!

Рыжеволосый поваренок шарахается из стороны в сторону, едва не опрокидывая разделанную рыбу с соседнего стола. Миэль перехватывает доску с рыбой на лету и закатывает глаза к потолку — ищет там, наверное, божественного терпения.

— Так, Лефу, — она замечает меня и тычет половником в мою сторону, пока я задумчиво одной рукой жонглирую двумя яблоками, — отвлекаешь. Доедай, шапку в руки и вперед, пока я и тебе работенку не нашла. Давай-давай.

Хватаю яблоки, забираю колпак со стола и исчезаю, пока половник не отправился вдогонку. Ноги сами несут меня к восточному крылу, туда, где зал с широким каменным балконом выходит на реку. Сейчас, в предобеденные часы, солнце уже перекатилось за камни — тень длинная, прохладная. То, что нужно, чтобы перевести дух.

Я уже сворачиваю из коридора в галерею и издали вижу её.

Элоиза выходит из дверей библиотеки. На ней приталенное зеленое платье — простое, с вышитыми цветами по корсету и рукавам. Волосы собраны в низкий узел на затылке, и два тонких локона, как всегда, спадают на лицо с веснушками. За нею — стражник в кожаной куртке и камеристка, молодая, круглолицая, с до боли знакомой книжкой в руках. Останавливаюсь у колонны и присматриваюсь. Тот самый том, что стоит на полке под буквой «С». Тот самый том, куда я ночью, после писем, вложил василёк. Я сорвал его у реки, когда прятал шкатулку на место, и перед сном решил оставить цветок между страниц, как раз там, где начинается история малышки Аделаиды в цветочных полях.

Элоиза что-то тихо сказала камеристке. Кажется, это та самая дама, которая прикрывает отсутствие принцессы, пока она выскользает к реке. В одном из первых писем Элоиза рассказывала о тайной роли своей служанки в нашей переписке.

Оперевшись плечом о стену, смотрю на нее, не сводя глаз. На ее безупречную осанку, на то, как она поправляет выбившуюся прядь. И внутри поднимается такое щемящее сердце и такое опасное чувство. Смесь правды и маскарада, тайной близости и чужого холода. Я знаю её мысли лучше любого придворного. Я видел её почерк, её сомнения, её страхи и мечты. А она сейчас видит во мне лишь колпак с бубенцами — забавный малый с лютней и парочкой трюков в запасе. Нет, я себе не прощу, если останусь подпирать стену. Иду к ней.

Не спеша, вразвалочку, как и должно идти усталому шуту по коридору замка. Черно-красные сапоги тихо скрипят по каменным плитам. Подхожу ближе, слегка улыбаюсь, пока она отводит взгляд.

— Ваше Высочество, — говорю я, чуть склонив голову, — какая честь встретить вас без дела.

В голосе — ирония, приправленная легкой колкостью. Она поймет это. Весь замок стоит на ушах, а она прохаживается без толпы из свиты, без забот и обязанностей.

Элоиза останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, и я вижу, как она решает, ответить или пройти мимо.

— Да, здравствуй, — отвечает она ровно, слегка кивнув.

Я понимаю, что момент упускать нельзя. Она уже начала идти дальше.

— Удивлен увидеть вас здесь. Я-то думал, ваше высочество будет сегодня весь день украшать покои сладкими грезами о предстоящем счастье, — улыбаюсь шире и пристально смотрю на ее реакцию. — Герцог де ла Рош, поговаривают, человек тонкой душевной организации. Слышал, он вчера точно дитя прослезился, когда я пел про дрозда и лимоны. Такая чувствительность достойна наивысших похвал!

Она останавливается, но пока не оборачивается. Вижу, как напрягаются ее плечи, как с интересом слегка повернулась голова. Я продолжаю:

— Думаю, его огорчили лимоны. Бедняга, я даже не уверен, растут ли на его родине фрукты! Драконья сталь, конечно, хороша, но для телесного духа, ваше высочество, без фруктов далеко не уйдешь.

Элоиза поворачивается ко мне лицом. В ее уставших глазах вижу зарождающееся раздражение, и что-то еще. Хитрость? Дерзость? Ну же, выдыхай, улыбнись, выпусти пар на мне!

— Это всё, ты закончил?

— О, я только начал, — развожу руками, а в груди радостно застучало сердце. — Если вам так не терпится услышать продолжение, я могу устроить вам и вашим сопровождающим приватное представление. Прямо здесь, в коридоре. На ваш взгляд, зажигать фитиль при жонглировании подсвечниками — уже слишком? Или будет в самый раз?

Она скрещивает руки на груди и задумчиво сводит брови. Давай же, фыркни, брось что-то колкое и остроумное, как ты умеешь.

— Послушай, — говорит она, и голос ее становится ниже, елейнее, — я, право, удивлена. Поистине чудо, что герцог де ла Рош до сих пор не передумал со своим предложением. После того воя, что разносился вчера по залу, любой человек уплыл бы обратно на свой остров, прихватив с собой травмированные уши, — и никто бы не смел осуждать его за это.

Камеристка вскидывает брови от неожиданной реплики принцессы. А Элоиза продолжает, сдерживая зарождающуюся улыбку в уголках рта, я вижу.

— Даже Тордю, — в ее голосе хлестко звучит имя этого вечно икающего кривляки, — был куда более сносен. Во всяком случае, он не скрипел на струнах, выдавая жестокость над зрителем за музыку. Жаль баронессу де Монфор, говорят, она сидела так близко, что дважды перекрестилась, когда ты затянул про глупого дрозда.

Камеристка прыснула в ладонь, пытаясь сдержать смех. Гвардеец смотрит прямо перед собой, но я вижу, как подрагивает его ус. А я… Я чувствую, как внутри под ребрами разливается тепло. Это именно то, чего я ждал.