Песня простака

Не могу удержаться и перечитываю вновь. Краснел? Этот дубовый шкаф краснел перед ней? Пламя свечи вздрагивает — то ли от порыва ветра, то ли от моего дыхания.

Дальше она пишет о себе. Я хорошо помню, с каким волнением она касалась этой темы прежде в наших письмах. И здесь. Пишет, что без конца сравнивает себя с сестрами и не может поверить, что ей досталась настолько неуместная внешность. У сестер белокурые локоны, какие были при жизни у матери, пухлые губы, бархатная кожа. А у нее, точно издевка над аристократизмом, мелкие веснушки, рассыпанные по бледному лицу и черные отцовские волосы, которые только подчеркивают синяки под глазами от вечного недосыпа. «Сестры не по старшинству вышли замуж раньше. Ни один вельможа не желал выбрать меня, когда рядом были они…»

Скулы тянет болью от стиснутых зубов. Вздор. Какая чушь. Кто же вбил тебе в голову эти мысли, Элоиза?

Она пишет, что пробовала дать герцогу шанс проявить себя — говорила с ним о книгах, спрашивала про жизнь и устройство народа в его землях. Крестьяне ему совершенно безразличны — они целиком под управлением его наместника. Книг он не читает. И даже не оправдывается обилием дел и хлопот, не пытается притворяться, что читал.

«Раз уж я заговорила про книги, хочу сказать тебе большое спасибо, мой милый друг, за ту книгу из прошлого письма. Я нашла балладу в библиотеке, как ты и писал, на четвертой полке северного стеллажа. Как же чудесно были описаны волшебные жители леса! Как они заготавливали дрова, как готовились к праздникам, как строили свои хижины в ветвях деревьев и вели свой размеренный быт. Это было так… умиротворяюще. Мне даже показалось, что я и сама с большой радостью жила бы в мире такой баллады. Прошу тебя, посоветуй мне еще что-нибудь похожее. Твоему вкусу я безоговорочно доверяю».

В самом конце торопливо, не так аккуратно добавлен абзац, от которого у меня заныло в груди.

«Не молчи. Пожалуйста, прошу тебя, не молчи! Оставь мне любую фразу. Хоть несколько слов… Я так устала от этого жестокого одиночества. В замке нет ничего, что принадлежало бы мне. Ни выбора, ни друга. Ты — единственный, кто дарит мне тепло и надежду, кто мил со мной просто так, без корыстного умысла. Поэтому прошу, мой друг, ответь на это письмо, как увидишь. Мне нужно знать, что ты здесь. Твоя Э.»

Дрожь поднимается от пальцев рук к запястьям и выше, к локтям. А следом за ней — гнев. Горький, почти животный. На дурака Камиля, которому хоть насильно в руки книгу вручи, а бестолку. На короля — за понятную, но бессердечную торговлю жизнями. На себя — за очередной маскарад, за немую игру в письма, на которой всё и кончится.

Зря я вообще влез в ее дневники тогда. Говорят, любопытство — не порок. Ничего подобного. Любопытство отравило мою жизнь… а вместе с тем стало единственным возможным способом соприкоснуться со старой знакомой. Эти письма — единственный крючок, за который я держусь на этом свете. Та самая причина, по которой я встаю по утрам вместе с глупой надеждой: она написала в ответ, она ждет.

Прислонившись спиной к холодному камню, сажусь на землю. Аккуратно закрываю крышку шкатулки и кладу рядом ее письмо и сверху чистый лист и стилус.

По привычке хотел обмануть в чернильницу, то и дело забываю, что свинец пишет по пергаменту так. Изо всех сил стараюсь, чтобы мои буквы шли ровно, а рука не выдавала дрожь.

«Я здесь. И, поверь, даже если бы ты просила молчать, у меня вряд ли бы получилось. Прежде, чем я перейду к основной своей мысли, скажу. Ты пишешь вздор. Прости мою дерзость, но это так. Ни одна из твоих фарфоровых сестер не сравниться с тобой. Они красивы как что-то эфемерное, как солнечный блик, который ослепляет, хочется скорей отвести глаза и все. А ты… Вот ведь как, бескостный язык не может найти нужное слово, когда это так надо. Твое лицо написано самой жизнью, понимаешь? И каждая веснушка на твоей коже западает в души всем, кому хватает ума и вкуса заметить».

Свинцовый стилус выводит слова быстрее, чем я успеваю о них подумать. Пишу, что новость о скором браке на герцоге не может не волновать. Даже меня. Пишу — вот дурак — что хотел бы оказаться рядом с ней, хотя бы в мыслях, утешить словом вслух, чтобы осмелиться и коснуться руки и не дать уставшим голубым глазам уронить больше ни единой слезы. Сердце колотится от прорвавшейся наглости. Хотя почему наглости? Здесь, в этих строках, я не веду беседу с принцессой. Здесь она моя. К тому же, она ведь сама просила оставить любую фразу.

«Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, хоть сам никогда не участвовал в торгах. Мне хочется верить, что Камиль де ла Рош не так ужасен, каким кажется. Пусть он будет добр к тебе и нежен. Знаешь, моя роль в этих стенах незначительна, но готов поспорить, что он сам крупно пожалеет, если осмелится сказать тебе дурное слово. Пусть лучше окажется рядом с тобой в нужный час, возьмет тебя за руку. И заставит твои беды уйти. Если бы мог, то и сам…»

Что за чушь я пишу? Сам — что? Рука дрожит. Хочу написать больше, шире, отчаяннее. Хочу обещать ей долгую счастливую жизнь. Обещать уберечь от этого герцога и любого другого. Сколько же всего рвется оставить на бумаге бездумная наивная рука. Я сдерживаюсь. Сжимаю стилус крепче, резьба впивается в кожу, пальцы белеют.

«Ты когда-то писала, что сомневаешься, идет ли тебе голубой цвет. Идет. Герцог — самый настоящий идиот, если не заметил этого. Но если говоришь, что он краснел, значит, заметил. И он, как и я, видит, что ни небу, ни морю не идет голубой цвет так, как тебе».

Готов поспорить, он не заметил. Камилю хватит ума разглядеть все это только если она выйдет в платье из драконьей стали. Делаю глубокий вдох и дописываю письмо:

«Если тебе откликнулась баллада о волшебном лесе, тебе точно стоит прочесть про малышку Аделаиду. Повесть короткая, но, уверен, тебе понравится. Аделаида живет в сельской семье, играет с друзьями, выгуливает гусей и собирает цветы. Может показаться, что это что-то детское, но ничего подобного. Я видел книгу в библиотеке в западном секторе. Если подловлю момент, оставлю в ней закладку. Прошу, улыбнись! Твой друг».

Складываю свое письмо, кладу поверх её. Потом — всё обратно в шкатулку: огниво, свечу, стилус, письма. Закрываю крышку, провожу пальцами по холодной резьбе на прощанье.

Мы видимся каждый день. Я кланяюсь ей в зале, она проходит мимо. Я пою, она прячет улыбку или отводит взгляд, не зная, что голос принадлежит тому самому «другу». Нам не суждено встретиться вживую как в тексте. Точно дню и ночи, точно зиме и лету на этой проклятой крышке.