Песня простака

Проигрыш

Куплет затянулся. Но в моей песне, прежде чем зазвучит новый куплет, наступает тишина. Именно в эту тишину вы шагнете вместе со мной.

Сложно понять сколько времени прошло с начала пира, да и кому теперь есть до этого дело — свечи в зале догорели наполовину, оплывший воск каплями застыл на подсвечниках, словно слезы утекающего времени прилипли к витиеватой бронзе. Воздух стал тяжелым, маслянистым: смесь нескончаемой череды блюд, дамского парфюма и кисловатого амбре от тех, кто перестал следить за мерой.

Я сидел на полу посреди зала. Ноги скрещены, колпак съехал набекрень, даже бубенцы, утомившись, молчат. Лениво перебираю аккорды лютни, не столько играя, сколько проверяя, а издают ли они какой-нибудь звук сейчас. Пальцы поочередно находят струну за струной в попытках собрать в этой какофонии что-то приличное. Да вот только кто будет это слушать? Часть гостей разошлась, сославшись на неотложные дела, а часть… Где-то в углу маркиз, изрядно оценив работу виночерпия, попытался изобразить танец с собственной вилкой, но быстро остыл и рухнул обратно на скамью. Барон де Монфор спит, положив голову рядом с тарелкой рагу. А его супруга, та самая, что еще недавно краснела от моих колкостей, теперь сидит бледная, бедняжка, теребит кружева на рукавах и старается игнорировать мужа. За дальним столом втихаря обменивалась поцелуями парочка слуг, предполагая, что их никто не видит. Видно всех. Даже в темноте ночи.

Элоиза покинула зал еще до полуночи. Тихонько встала, поклонилась герцогу, что-то сказала отцу и вышла через потайную дверь за гардинами. Ее небесно-голубое платье мелькнуло у окна — и всё. Исчезла пташка. А герцог все-таки долго провожал ее взглядом, пока его не оторвал от грез король.

Их беседа с течением времени становилась всё серьёзнее.

Король Филипп подзывает сенешаля, шепчет ему на ухо, а после Декле исчезает на миг и возвращается с листом пергамента, чернильницей и гусиным пером. Филипп придвигает канделябр ближе, обмакивает перо, проводит по краю чернильницы и начинает строчить пометки, продолжая бурную беседу с герцогом Камилем де ла Рош.

Вот он. Ценный сладкий миг. Что ж, струнная подруга, придется нам пройтись еще немного. Кто как не шут должен оказаться рядом, когда двое достопочтенных господ в первом часу ночи сидят так воодушевленно над пергаментом? Кому, как не безумцу, дозволено приближаться к вельможам настолько близко, нагло заглядывая им через плечо? Увы — а может, слава Богу, — не каждый шут это понимает. Тордю знаком язык оваций и заливистого хохота. Если на него не смотрят, разинув рты, то весь труд впустую — так он считает. И пусть себе кривляется где-нибудь у скамьи, с которой начал доноситься свистящий храп. У меня есть дело другое.

Пальцы нащупали лады, я заиграл ту самую мелодию, такую старую, тягучую, которую так любят менестрели — песня о славных рыцарях, которые и в бою хороши, и короля восхваляют, и сердце дамы разбивают. Сыграю без слов, сейчас это ни к чему.

С лютней наперевес не спеша кружу по залу меж столов, перешагивая торчащие из-под столов туфли и подолы платьев. Никто не обращает на меня внимания — то, что нужно.

Приближаюсь к королевскому столу на расстояние шага, не ближе. Король не поднимает головы, Камиль сидит с прямой спиной, положив широкие ладони на стол, и внимательно слушает. Он не пьет. За весь вечер ни разу.

— … не удержат, ваше Величество. — голос его, что меня поражало весь вечер, совершенно не вязался с обликом: размеренный, мелодичный, спокойный. Так мог бы говорить учитель или монах, переписывающий в келье жития святых. Ни тени воинственной грубости или басовитости. — Граница у гор — самая уязвимая. Если герцогство Амарантайское падёт, дальше — прямой путь к столице.

— Да-да, знаю, Камиль, знаю… — Король отвечает баритоном, хрипловатым, с медленной тяжестью. — Но с моря тоже жмут. Варвары эти треклятые перешли пролив на лодках, ума хватило не светиться на драккарах. Уже третий месяц жгут наши порты. Ни провинция Минар, ни Гарсан долго не выдержат такие набеги.

— Лодки… — Камиль усмехается, но ему точно не весело. — Значит, разведчики. Ищут ваши слабые места.

— Ищут, ага. Не так уж сложно не заметить, что у нас больше нет флота. Береговая стража — сотня копий, да горсть лучников. Там даже дети с рогатками лучше справятся, чем эти…

Король замолкает и чиркает пером по пергаменту. Я делаю вид, что замешкался с аккордом, чуть склоняю голову набок, будто прислушиваюсь к строю лютни.

— Мои люди держат берега не первый год. — Камиль говорит размеренно. — Мои земли не просто так зовут Островом Кузнецов. Вам знакомы мечи из драконьей стали? Наши ремесленники передают традиции только внутри острова. Снаружи каждый меч твердый, острый, как и полагается толковому мечу. А внутри, — Камиль заговорил чуть тише, — мягкое ковкое железо. Вязкое, пластичное. Клинок не сломать, даже когда придется рубить кости. И это я еще не говорю о самих воинах, ваше Величество. Они с пяти лет навсегда уходят из семей. Они с малых ногтей знают, что такое лук в человечий рост. К двенадцати бьют из арбалета. К восемнадцати — убьют по приказу, не вздрогнув.

— Я, честно сказать, давно слышу про ваши казармы. — Король откладывает перо, смотрит на герцога в упор. — Народ говорит, вы там не солдат растите. А нечто гораздо страшнее…

— Не солдат. — Камиль кивает. — Солдат можно нанять. Я ращу тех, кто никогда не узнает другой жизни. У них нет семей. Ни жен, ни детей. И никогда не будет. Есть только отряд, я и приказ. Вы не найдете таких воинов нигде в мире. Даже продажные наемники уступят моим людям в рвении к победе. Готов поставить на кон свой титул, что так оно и есть.

Лефу, ну ты и дурак… Я же слышал легенды. Про големов с островов, про железных людей в драконьей кольчуге, про непобедимых воинов, которые не спят, не едят, только рубятся с утра до вечера. Все думал — сказки для детей, чтобы те послушно ложились спать поскорей. А вот они. Псы Камиля.

И герцог продолжает:

— Мои люди идут в бой плечом к плечу со мной, ваше Величество. Я не прячусь за спины. Они знают: если я попрошу их умереть — значит, так надо. Если я велю побеждать — они победят. За десять лет я не проиграл ни одной кампании.

И раз уж король слушает так внимательно, раз уж попросил бумагу и перо для своих заметок — цена названа. И она высока. Предельно высока.

— Сколько их? — спрашивает Филипп.