Песня простака

— К реке. Бричку в рукаве не прячу. Дайте мне пару минут, я вернусь.

Он колеблется, но кивает:

— Давай, но только шустрее.

Иду к ольхе. Знакомый путь, родные камни. Руки находят шкатулку в гнезде из листьев. Поглаживаю крышку. Дерево, разделённое летом и зимой… Если мне однажды доведётся стать столяром, сделаю свое дерево. И оно будет существовать в единстве. Луна и солнце будут освещать его одновременно, зима и солнце переплетутся едино. Звучит глупо. Но я верю в очередное безумство.

Открываю шкатулку. Достаю свечу, зажигаю огниво. Пламя дрожит на ветру, не гаснет. Достаю чистый лист пергамента. Но сперва провожу пальцами по старым письмам, по их шершавым сгибам. А вот самое ветхое, самое ценное. То, где она впервые назвала меня «милым другом». Складываю его вчетверо и кладу за пазуху, ближе с медальону. Улыбаюсь своей же наивности. Беру крепче стилус и пишу.

'Эла. Моя Элоиза.

Сегодня, когда я пришёл к нашему месту, первым же делом украл кусочек воспоминаний. То самое письмо, в котором ты впервые назвала меня милым другом. Мне сложно представить, что ты чувствовала в тот момент. Но только сейчас я стал понимать — это был величайший дар от тебя.

Ты ни разу не назвала меня Лефу. Никогда не называла Шутом. Если в первое время мне казалось это проявлением пренебрежения, то сейчас понимаю — я не был для тебя лишь шутом. Как и ты никогда не была для меня одной из вельможных лиц, не была просто принцессой.

Сложно объяснить… Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, внутри становилось так тепло и спокойно. Я видел ту девчонку со смешными веснушками и огромными голубыми глазами, которая мечтает о книгах, о нарядах, о свободе. И мне нравилось видеть, как эта милая девчонка получает желанные книги и наряды из тканей, которые приходят тебе во снах. Лишаясь всего в жизни, приятно замечать, что такая участь минует близких сердцу людей.

Я хочу, чтобы так продолжалось всегда… Если бы я мог, если бы в моих силах было заставить герцога исполнять твои мечты — я бы приложил все усилия ради этого. Но даже на словах мне так сложно мечтать об этом.

Пусть это письмо не станет последним. Пусть оно будет моим обещанием и напоминанием — ты была единственным человеком, кто видел во мне меня, даже когда я сам перестал это замечать.

Я даю тебе слово, милая Эла. Если на поле боя мне суждено уцелеть — я найду тебя. Я не знаю, как и когда, но найду. И сделаю всё, чтобы ты была счастлива — даже если ради этого я должен буду исчезнуть из твоей жизни.

Бесконечно думающий о тебе, твой милый друг, Матье.'

Сижу над письмом, рука дрожит… Слёзы подступают к глазам. Я хочу сказать тебе ещё столько всего. Но не могу. Не хочу тебя ранить, не хочу, чтобы и ты роняла слезы или возненавидела меня.

Тихо, чтобы никто не услышал, говорю в темноту:

— Люблю тебя, Эла.

Потом складываю письмо. Достаю из кармана бубенец с моего колпака. В память о Лефу, который звенел с ним в унисон на всех пирах, на всех представлениях, на всех кульбитах и вычурных реверансах. Я провожу по нему пальцем. Он не звенит. Кладу его в шкатулку.

А следом — стопку стихов и песен, что я записывал чернилами по завету Рюзе. Большая часть так или иначе посвящены одной пташке… Может это и не так талантливо написано, как могло бы, но, что ж, такова песня простака.

Закрываю крышку. Приваливаю шкатулку листвой.

Река несётся вдаль, переплетаясь с горными ручьями, и я думаю: куда она течёт? Может быть, туда же, куда иду и я? В новый день?

Слышу звон доспех за стеной. Гвардеец.

— Эй! Возвращайся давай. Пора.

Я выдыхаю. Поворачиваюсь.

— Иду.

Смотрю на ольху. На шкатулку, которая остаётся под листвой. На реку и зачем-то шепчу в тишину: «Я вернусь. Обещаю».

И ухожу. Навстречу новому дню. Возможно, последнему. Возможно, первому из оставшихся.