Песня простака

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я вижу, как её лицо меняется: от удивления и смятения к страху. Она сжимает локти руками, точно пытается удержать себя.

— Ты хочешь сказать… — подбирает слова она, и голос её становится совсем тихим. — Ты уверен, что… что это действительно никогда?

Я смотрю на неё. Она такая растерянная, такая хрупкая, такая непохожая на ту гордую принцессу, которую все знают. Эла боится. И я понимаю, что своими словами рублю её точно топором.

— Эла… — говорю я, и сам чувствую, как голос садится, — Было бы это в моей власти, но… Я не могу позволить тебе рисковать собой ради меня. Ты знаешь, что будет, если нас раскроют. Я не переживу, если из-за меня с тобой что-то случится… — мои щеки горят от румянца, но я должен сказать, — Знала бы ты как давно я мечтал, чтобы ты увидела меня так, как равного. Да просто, чтобы увидела вне писем.

Она смотрит в пол. Молчит.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты искренне общалась со мной все эти годы. Зная, что письма — мои.

Делаю осторожный шаг вперёд. Она не отступает. Я чувствую запах флердоранжа — он теперь преследует меня всюду. Хочу сказать ей всё. Что люблю её. Что она — единственное, что держало меня в замке. Что я готов умереть, лишь бы она была счастлива. Но слова застревают в горле.

— Каким же самонадеянным дураком я был, раз осмелился залезть в твои тайны, — говорю я вместо всего этого, голос звучит хрипло. — Я не должен был отвечать. Не должен был надеяться на что-то… Но, Эла, я не сумел иначе. Ты стала причиной, по которой я просыпаюсь по утрам. И я не могу подобрать слов, чтобы описать как же я благодарен тебе за каждую твою строчку, что ты написала мне в ответ.

Она поднимает голову. Смотрит прямо в глаза. И я вижу, как её лицо преображается — слёзы уходят, появляется легкая улыбка.

— Это было самым ценным, что ты мог сделать, — говорит она. — Влезть в мои дневники, превратить их в наши письма. Без тебя я бы сошла с ума… У меня нет никого, кроме тебя, Матье.

Моё имя. К этому забытому слову невозможно привыкнуть, особенно, когда произносит она. Холодная дрожь проходит по спине, но внутри становится жарко.

— Эла, я…

Она делает шаг. Поднимает руку и касается моего плеча. Дублет, кожаный и грубый, кажется мягким, податливым маслом под её пальцами.

— Вообще-то, — говорит она тихо, — ты не был обязан становиться настоящим рыцарем, чтобы спасать принцессу от дракона. Ты знал это?

Я усмехаюсь. Она помнит. Помнит наш разговор на балконе, помнит, как я обещал примчаться к ней в башню.

— Знаю, — говорю в ответ. — Но я решил хотя бы попытаться. Хотя бы раз. Ну знаешь, веселья ради.

Накрываю её ладонь своей и прижимаю к груди, прямо к дублету. Чувствую биение своего сердца. Оно бьётся так громко, что, кажется, слышно во всей оружейной.

— Мне будет не хватать звона бубенцов твоего колпака, — шепчет она.

— А я не знаю кому оставлять теперь самые щедрые реверансы, — отвечаю с улыбкой.

Она смотрит на меня. Растерянная, смущённая, такая родная. Я хочу сказать ей так много… Прости, что из-за меня тебе сейчас больно. Прости, что я не могу сделать большего. Прости, что не могу забрать тебя, спасти, исчезнуть с тобой. Прости, что наша история заканчивается так.

Но вместо всего я говорю только:

— Прости…

— За что? — шепчет она.

Я наклоняюсь к ней. Так медленно, чтобы она могла отступить. Могла отвернуться. Могла остановить меня. Но Эла замирает.

Я чувствую тепло её кожи, когда кончик моего носа касается её щеки. Я чувствую её дыхание — прерывистое, сбитое. Я чувствую запах, который навсегда останется со мной. Она не отстраняется. Она смотрит мне в глаза, и в них я вижу ответ.

И тогда я касаюсь ее губ.

В первый раз. Спустя, кажется, всю мою жизнь. После всех наших писем, всех снов, всех лет, которые я провёл в замке, думая о ней одной. Я целую её, и мир вокруг растворяется.

Эла отвечает. Сначала робко, неуверенно, как будто боится, что я исчезну или что кто-то ворвется к нам. Потом смелее, сильнее, вцепляясь пальцами в мои волосы, словно я — единственное, что держит её на земле.

Я опускаю руку на её талию, ласково притягиваю к себе. Она такая настоящая, такая живая. Я чувствую, как бьётся её сердце, сливаясь с моим в единую песню. В этот миг я знаю точно: теперь я делаю что-то поистине важное. Что-то нужное. То, без чего невозможно дышать.

Поцелуй длится вечность. И в то же время он слишком короткий. Лёгкий стук в дверь. Заученные два коротких, один долгий. Эла отшатывается. Её глаза широко распахнуты, щёки горят, губы припухли. Она прикасается пальцами к губам, словно хочет сохранить этот миг.

— Матье, это для меня. Пора, — шепчет она, и в голосе её слышится паника и тоска.

Она смотрит на меня такая растерянная, смущённая. Я вижу, как она прикусывает губу, как румянец заливает всё лицо. Эла дрожит.

Быстрым движением она снимает с шеи медальон, похожий на золотой лимон, с хвостиком на макушке. По центру лимона вижу ласточку, сложившую крылья.

— Прошу тебя, — говорит она, и голос её срывается. — Пусть хотя бы он будет с тобой. Пусть спасёт тебя. Пусть сохранит.

Она надевает медальон мне на шею. Её руки дрожат, цепочка путается в пальцах, в моих волосах, но она справляется. Медальон ложится на грудь, прямо поверх дублета.

— Прошу, мой милый друг, пожалуйста, — шепчет она, и я вижу, как по её щеке скатывается слеза. — Пожалуйста, вернись, Матье. Пожалуйста, найди меня. Не оставляй меня. Прошу тебя.

Я беру её за руку. Она холодная.

— Эла, я напишу тебе письмо сегодня, — говорю я. — Обещаю. В нашем месте.

Она сжимает мои пальцы в ответ. Губы её дрожат.

— Я буду ждать, — говорит она, целует на прощанье мою ладонь, держащую ее пальцы, отпускает и исчезает за дверью.

И вот я один. Стою посреди оружейной, чувствуя, как стучит сердце, как горит кожа на губах, как медальон обжигает грудь. Открываю его дрожащими пальцами. Внутри — выгравированная надпись: «Вся моя жизнь — твоя. Эла.»

Я закрываю глаза. Сжимаю медальон в ладони. И ни хочу больше думать ни о чем, кроме нее.

* * *

Говорят, мы завтра утром отбываем. Куда и надолго ли — не знаю. Мне остался только этот вечер. Сегодня я не боюсь гвардейцев. Какой в этом смысл? Подхожу к стене открыто, понятия не имею где патруль. Что они сделают мне такого, чего не сделает поле боя?

Один из гвардейцев тут же окликает меня:

— Эй, стоять! Куда идешь?

Я останавливаюсь. Смотрю на него в упор.