Песня простака

Припев под конец

Быть может, это мой последний припев. Быть может, нет. Я знаю одно: если песня кончается, это не значит, что она перестанет звучать.

Оружейная встречает меня грубым запахом железа и старого масла. Здесь холодно, несмотря на раннее утро. Свет пробивается сквозь узкие бойницы, оставляя на деревянном полу длинные медные полосы. Я стою посередине, и впервые за много лет на мне нет колпака. Нет жабо. Нет черно-красного ми-парти, которое стало моей второй кожей. На мне простая рубаха из грубого льна, тёмные штаны, сапоги, которые носили уже до меня. Я чувствую себя голым. И совершенно не знаю, кто я сейчас. Лефу? Матье? Видимо, просто человек, который стоит в оружейной и ждёт, когда его отправят на погибель.

Декле стоит рядом. Он выглядит старше, чем обычно. Складки вокруг глаз глубже, усы топорщатся, пока он оглядывает помещение. Оружейный мастер куда-то отлучился, и Декле, кажется, этому даже рад.

— Что ж, сегодня судьба на твоей стороне, сынок, — говорит он, проходя вдоль стеллажей с доспехами. — Посмотрим, что у нас есть.

Он начинает перебирать кожаные дублеты, кольчуги, щитки. Я стою неподвижно, глядя на его руки. Они двигаются быстро, уверенно, словно он всю жизнь только и делал, что выбирал доспехи для таких же, как я.

— Так, ты у нас парень крепкий, высокий, — бормочет он. — Тебе должно подойти вот это. И это. И вот это. Примерь, посмотрим, не жмёт ли в плечах.

Он протягивает мне кожаный дублет, тёмно-коричневый, с металлическими заклёпками на груди. Я беру его в руки. Он тяжёлый и какой-то нелепый. Застёгиваю ремешки, подтягиваю пряжки. Поддоспешник садится по плечам ровно, почти как по меркам.

— Ну что? — спрашивает Декле, наклоняя голову.

— Да вроде бы по размеру.

Он кивает, но не улыбается. Протягивает мне наручи, потом наколенники, а затем и короткий меч в кожаных ножнах, пару кинжалов. Я принимаю всё молча. Вещи ложатся в руки так неуклюже. Я никогда не держал оружия, не считая боевой подруги лютни. Даже для шутовских номеров использовал лишь деревянные палки.

— Слушай, — Декле останавливается передо мной, и в его глазах появляется что-то тёплое, почти отеческое. — Ты, конечно, временами ну такой безрассудный и бестолковый. Говоришь раньше, чем успеваешь подумать. Не слушаешь никого. Но что ж… Разумеется, это всё пережитки молодого горячего ума, тебя можно понять. И всё-таки услышь сейчас меня.

Я поднимаю глаза. Никогда прежде не замечал, чтобы Декле смотрел на меня так. Он сосредоточенно нахмурил брови, переминается с ноги на ногу. Мне почему-то кажется, что сейчас он видит не шута, а скорее того мальчика, каким я пришел в замок когда-то.

— У тебя есть возможность научиться следить за этим. Тебе выпал особый шанс выжить, понимаешь? Не смотри на меня как на старика. Хотя бы сейчас услышь мою мудрость, не ерничай. Ты славный малый, — его голос становится тише, — мне правда искренне жаль, что всё так приключилось с тобой… И до боли жаль Миэль. Она всю ночь не могла уснуть из-за тебя.

Я невольно вздрагиваю при упоминании Миэль. Откуда он знает, что было с ней ночью? Он видел её? Или она говорила с ним? Я отгоняю мысль, но она остаётся где-то на краю сознания. Пока я так и не решился подойти к ней и попрощаться.

— Король Филипп приказал дать тебе самый тощий доспех, самые драные щитки. В общем, худшее обмундирование, — Декле усмехается, и в усмешке этой сквозит горечь. — Но если у нас нашелся хоть еще один человек, желающий добровольно защищать королевство, передавать ему дырявые доспехи — последнее дело. Я на такую подлость ни за что не решусь.

Он хлопает меня по плечу. Крепко, по-мужски.

— Давай, парень. От всей души желаю с тобой ещё однажды встретиться. Желательно — при жизни. Дождись оружейника, пусть запишет все, что я тебе дал. А если будет спорить, скажи, что король Филипп все знает.

Он грустно улыбается и, не оборачиваясь, выходит из оружейной. Дверь закрывается за ним с глухим стуком.

Я остаюсь один. Смотрю на оружие, которое лежит передо мной. Меч в ножнах, кинжалы, парча. Всё это кажется мне чужим, не из моей жизни. Я никогда не был близок к такому. Никогда не думал, что возьму в руки оружие, чтобы защищать кого-то, кроме себя самого. Но вот я здесь. Буду считать всю эту груду металла платой за длинный колкий язык. Хоть бы клинки оказались не менее острыми.

Внутри меня — странная пустота. Ни страха нет, ни надежды. Просто тишина, от которой звенит в ушах. Я не знаю, что будет дальше. И не представляю, как выжить в том, что меня ждет.

Дверь скрипит снова. Я поднимаю голову, а после слышу голос:

— Постой здесь. Если что, дашь знак.

— Да, ваше Высочество, — отвечает знакомая мне камеристка.

Сердце делает кульбит. Это Эла.

Она входит в оружейную так же тихо, как входит во все мои сны. В небесно голубом платье, без диадемы, со сложной прической из которой выбиваются черные локоны. Теплый утренний свет падает из бойниц на её лицо, и я вижу — Элоиза плакала. Глаза красные, щёки бледные, губы сжаты в тонкую линию. Она держится из последних сил.

— Эла, я… — мой голос срывается.

Она поднимает на меня глаза и перебивает.

— Не надо, прошу… — шепчет она. — Иначе я разрыдаюсь.

Я замолкаю. Смотрю на неё чуть исподлобья, внутри поднимается вина. Она плакала из-за меня. Из-за моего безрассудства, из-за моих глупых песен, из-за дурацкого тоста и желания сказать правду. Я сломал её. Я сделал ей больно и заставил страдать…

— Зачем… почему ты вызвался на войну? — сбиваясь, спрашивает она.

Я сглатываю. Слова с болью выходят наружу.

— Разве у меня был выбор? — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — После псарни я бы не выжил. А там у меня есть шанс. Хоть какой…

Она кивает. Сжимает пальцы в кулаки, потом разжимает. Она ищет слова, но не находит.

— Какие… какие у тебя планы?

— На поле битвы могут быть планы?.. — Я усмехаюсь, но улыбка выходит не очень уж веселой. — Если ты говоришь о побеге, что ж… Нет у меня такого плана. Я понимаю, куда ввязался. И не намерен бежать. Пусть будет, как будет. Как ты сама говорила, я парень ловкий…

Она злится. Я вижу, как в глазах загорается огонь — тот, который я так люблю в ней.

— Ловкий! — звонко повторяет она. — Почему ты не промолчал? Почему хотя бы тогда?

— Потому что моё молчание ничего бы не изменило, — слова выходят тяжело. — Я столько лет молчал, Элоиза. Всю жизнь молчал. И раз уж всё решено, раз уж мы никогда не будем вместе, то последнее, что я мог сделать, — перестать молчать как можно громче.