Песня простака

Я не слабак. Меня пороли, били — всё пустяк. Даже смерть меня не страшит. Но теперь я ужасно боюсь сделать ее жизнь хуже своим присутствием. Теперь же, когда мы встретились вне писем, когда мои губы нарушили покой ее рук, а она поцеловала в ответ — всё стало слишком сложно. Я в этом виноват. Я лишний… Глупый простак, который когда-то в детстве оказался не у того дерева. Я не должен был упрямиться, убегая в одиночку к дубу, пока брат с другими детьми бежали дальше. Я не должен был совать нос в ее дневники. Не должен был отвечать. И, что важнее всего, я не должен был тешить свою глупую жестокую надежду на чудо…

Выхожу в сад. Здесь тихо, пахнет сырой землей и розами. Солнце в зените. Иду по аллее, пока не замечаю их. Случайность за случайностью… Да тебе, Лефу, весь мир кричит: «Услышь же свое безумство».

Они идут по саду. Элоиза и Камиль. Как того требуют приличия, Элоиза держит его под локоть. Герцог что-то рассказывает, жестикулируя. Она улыбается, но я вижу, что улыбка — бутафорский атрибут спектакля. Ее взгляд устало смотрит по сторонам, голова чуть наклонена, плечи напряжены. Пусть рука у локтя, но пальцы едва касаются ткани. Камиль смеется от своего же рассказа. Впервые вижу его смех. Как странно и неловко это выглядит. Элоиза останавливается у высокого куста роз, поворачивается ближе и вдыхает аромат. А потом я слышу ее голос, тихий, вежливый:

— Да, я вас понимаю. Не скрою, я тоже волнуюсь. Но, мой друг, — слово разрывает меня изнутри, — я уверена, что мы с вами придем в конечном счете к компромиссу в семейной жизни.

Де ла Рош кивает, улыбается. Этот булыжник не слышит пустоты в ее голосе. Не видит, как дрожит ее рука на его локте. Он не видит, как прямо здесь, сейчас, у него на глазах Элоиза растворяется, погружается в пустоту.

Стою у стены и чувствую, как внутри меня все рушится с тупой болью. «Мой друг»… Она будет называть его так всю жизнь. Она будет держать его под локоть, смотреть в его глаза и улыбаться той безразличной, придворной улыбкой. А он никогда, ни на миг не увидит Элу всерьез. И даже так будет с ней рядом.

Я понял все, что должен был понять.

* * *

Худший исход иногда оказывается лучшим решением. Не потому, что его выбирают, а потому, что выбирает он. И освобождает от выбора.

Я вхожу в малый банкетный зал. Слишком яркий свет ударяет в глаза после полумрака коридоров. Гости сидят за столом, человек двадцать — король, советники, герцог, другие. Шуты уже здесь: Тордю корчит рожи маркизу, двое других жуют что-то в углу, поглядывая на господ. Я занимаю место у колонны, в тени. Прислоняюсь плечом к холодному камню и смотрю на неё…

Эла стоит в центре зала в излишне строгом алом платье, беседует с советником герцога. Какой-то широкоплечий старичок с седой бородкой что-то обсуждает с ней, оба кивают, вежливо улыбаются. Я вижу, как она устала — по едва заметным теням под глазами, по напряжённым плечам, по пальцам, которые теребят край рукава.

Элоиза замечает меня. Замирает на миг. Её щёки заливает румянец — я вижу это даже отсюда, сквозь мельтешение свечей и лиц. Она смущена. Я медленно поднимаю руку и едва заметно машу ей. Она пытается сдержать улыбку, не может. Отводит взгляд, поворачивается ко мне спиной, продолжает разговор с советником. Слишком громко смеётся его словам. Слишком нарочито.

Я чувствую себя отвергнутым. Неуместным. Она боится — я понимаю это умом. Она боится выдать себя, боится, что кто-то заметит, как она смотрит на шута. Но внутри, под рёбрами, разрастается холод. Я — постыдная тайна, которую она прячет. Я — пятно на её репутации. Я стал причиной её страха.

Кто-то зовет всех к столу. Гости рассаживаются, даже шуты находят себе место за столом у стены. Тордю подмигивает мне, но я не отвечаю. Ставлю локти на стол, подпирая голову костяшками. Не понимаю как можно сейчас есть… Тошно.

Король поднимает тост за союз, за мир, за доблестного герцога. Все подхватывают, звенят кубками. Тордю кривляется, желает «сто лет счастья и сто мешков золота». Все смеются. Да, смешно.

Поднимается Камиль. Он опять говорит о своем войске, опять начинает рассказы о безопасности Острова. Принцесса будет в надежном убежище, без лишних глаз, без угроз со стороны врагов и предателей.

Кто-то из советников подхватывает:

— Да, ради защиты королевства мы все несказанно рады такому союзу. Да здравствует мир в наших землях!

Элоиза сидит с каменным лицом. Не ест. Герцог даже не смотрит в ее сторону. Говорит о ней как о вещи, которую нужно упаковать и отправить поскорее.

Тордю опять вскакивает, поднимает кубок:

— За герцога! За нашу великолепную принцессу! Пусть у вас будет не только сто мешков золота, но и сто наследников!

Раз шуты нынче смеются, я медленно поднимаюсь. Не кривляюсь, не улыбаюсь. Беру кубок, смотрю на Камиля, потом на короля, и — на неё. Эла смотрит в ответ. Она понимает, что сейчас что-то произойдет, тихо машет головой. Боится. Поздно.

Говорю негромко, но отчётливо:

— И я поднимаю кубок. За Камиля де ла Рош, который так выгодно купил принцессу у прижатого к стене короля. За то, что он переселит её Высочество в самую мрачную темницу, обитую бархатом, и назовёт темницу «безопасностью». Ура-ура!

Тишина. Кто-то поперхнулся. У советника звякнула ложка, упавшая на пол. Я не свожу глаз с короля. Тот медленно опускает кубок. Его лицо сначала бледнеет, потом наливается багровым.

— Что… что ты сказал, шут? — голос короля становится тихим, но в нём звенит злоба.

Камиль смотрит растерянно, оглядывается на советников, на короля. Неужто булыжник опять ничего не понял? Элоиза замирает. Её лицо бледнее моего грима, губы дрожат, руки сжаты на столе так, что костяшки побелели.

— Я могу повторить, Ваше Высочество, — говорю ровно, без ухмылок и дрожи, — Но думается мне, что вы слышали каждое слово.

Король встаёт, опрокидывает стул. Он указывает на меня пальцем, и рука его трясется от ярости.

— Ты! Никчёмный паяц! Ты только что посмел оскорбить герцога и меня перед королевским двором? Посмел усомниться в моем решении? Да я тебя, скотина, в пыль сотру.

Он смотрит на стражников, на Декле:

— На псарню его! Немедленно! Пусть отхлещут его, пока не начнет захлебываться своей же кровтю. Будет вам, уродам, урок! — король окидывает разъярённым взглядом побледневших шутов.

Двое стражников подходят ко мне, хватают за плечи. Я не сопротивляюсь.

Эла смотрит на меня. Ее губы дрожат. А глаза… Милая Эла, прости.